Это полусерьезное-полушутливое заключение в основе своей все-таки было похвалой, и похвала эта чуть не заставила Тодора сказать, что осуществление плана зависит не столько от него, сколько от председателя — ему, в общем-то, решать. Но он подумал, что подобные слова могут быть неверно истолкованы, и замолчал. Нет, не рвется он на председательское место — ни ради власти, ни тем более ради денег. Кроме того, бай Тишо ни в чем не мешал ему до сего дня, и слово, направленное против председателя, было бы неблагодарностью с его, Тодора, стороны (он не считает себя неблагодарным). Но то, что секретарь его похвалил, не забывается, греет, подталкивает вперед — без промедления взяться хотя бы за работу, не требующую управленческого совета или официального согласия округа…
Он остановил вспашку неделю назад — и хорошо сделал. Сейчас предстояло найти еще одну машину и пустить их вместе, но не под Желтым Мелом, а со стороны шоссе, где проектировал он новый огромный сад…
Он и не заметил, когда ушел дед Драган. Очнулся, услыхав крик Илии:
— Хватит сидеть у меня на шее! Ты не больной, не калека. Здоровый! Взялся бы за какую-нибудь работу.
— В мои-то годы? — слышится изумленный голос старика.
— А что? В ресторане сидишь каждый вечер, ментовочку потягиваешь. А это деньги, деньги! Не буду же я весь век один, я женщину нашел, мне нужны деньги! Ты мне их, что ль, дашь? Держи карман — копейка-то у тебя не задерживается. Так что давай-ка иди на работу. Пенсии твоей даже на ментовку не хватает.
— Какая работа в мои годы-то?
— Двор у нас большой, полтора декара, засади его салатом, редисом. Много ли там работы — садишь да рвешь. А умные люди из этой травы вон какие деньги делают.
— Илия, сыночек, — почти плачет старик, — не топчи мне душу. Не работа для меня редиска, к тому же — идти продавать ее? Какой я торговец? Всегда хозяйством занимался, вот мое ремесло. Я скоро уйду, сынок, и хочу, чтоб люди хозяином меня запомнили. А редис оставляю другим — вместе со всем золотом мира. У меня, как-никак, гордость есть!
Сын в ответ выругался.
— Илия! — крикнул Сивриев. — Иди сюда.
Молодой хозяин подошел, раздраженно пыхтя.
— Слышал, что ты тут говорил. Освободи мне вторую комнату, и будешь получать еще двадцать левов в месяц.
— Зачем тебе еще комната? — вытаращился тот. — За русалками будешь гоняться, что ли?
— Не твое дело.
— Слушай, если ты это серьезно… Снимай тогда целый этаж, а я вниз переберусь.
— Вот именно.
— Да? Ну что же, — сказал Илия, — ничего не поделаешь, уступлю. Привыкли мы друг к другу, верно?
Он был так доволен, что отошел, пятясь. И головой кивал, и улыбался — японские церемонии, да и только! Что бы получилось из этого мужика в другие времена, при других обстоятельствах, думал главный агроном, испытывая одновременно удовлетворение (защитил все-таки деда Драгана) и отвращение (сделку-то заключил с негодяем).
У Голубова была привычка выходить в поле легко одетым, в одном свитере или в матросском бушлате, в зависимости от времени года. Но когда кончался рабочий день, хотелось переодеться, ощутить жесткость свежего воротничка вокруг шеи или облегающую плечи кожаную куртку.
В тот вечер Ангел поймал его в поле и затолкал в джип, повторяя:
— Срочно к Главному, срочно!
Когда он вошел в притихший дом, уже смерклось.
— Заходи! — Сивриев провел его в большую комнату. — Садись.
— Ты в округе был? Получил взбучку? — спрашивает гость.
— За что мне взбучку? У нас что, дела в хозяйстве не идут?
— Присказка такая: вызывают — значит, дадут взбучку. Не сердись.
— Я хочу спросить тебя: читал ты мои разработки?
— Нет, но имею представление…
— Кто, ты думаешь, отнес их в окружной комитет и с какой целью?
— Не думаю, а наверняка знаю — бай Тишо.
— А Нено?
— Нено там позже был.
— Клепал на меня?
— Защищал. Но, ты сам понимаешь, не во всем. Обидно ему, что ты с ним не поделился. Что ж, у каждого своя ахиллесова пята… Нено любит, чтобы делились люди с ним. Впрочем, и должность ведь у него такая… В целом ему понравился твой план, но он считает, что где-то в самой сути этой разработки скрываются какие-то неясные силы, которые при недосмотре могут обернуться против самого плана.
— По его разумению! — поправляет Сивриев.
— Ты же знаешь, он не одобряет твою деятельность в Югне, вернее, не одобряет методы твои, понимаешь? Но, к твоему сведению, он не из тех людей, которые черное называют белым и наоборот.
Прежде чем Голубов заканчивает свою защитительную речь, оба вдруг замечают, что Илия стоит в щели приоткрытой двери.
— Что опять случилось?
— У меня слово верное, — говорит тот и заходит. — Я не стану брать свое слово назад. Однако хочу тебе напомнить, чулан не входит в расчет. Ежели ты и чулан возьмешь…
— Не возьму. Оставь нас, сделай милость! — почти кричит Сивриев.
Потом он достает копию своего плана.
Около часа Сивриев и Голубов не поднимают головы от стола. Тихо. Изредка шелестит калька в нетерпеливых руках и звучат невнятные возгласы: «Здесь?» — «Нет! Присоединим…» — «Немного будет?» — «Нет, не много». — «Тогда давай еще туда, дальше».
