Когда образовывали хозяйство в Югне, председатель бегал больше их, молодых, — убеждал мужчин, уговаривал женщин, в конце концов сам шел выгонять скотину из хлева, боясь, как бы кто-нибудь не заколебался и в последнюю минуту не сказал «нет!». А после, во время массовой записи? Все вошли в кооперативное хозяйство, кроме только Калчо Белята из Яворнишкова. Тогда Милан — председатель совета — предложил передать Калчо в руки милиции. «Не будем из-за паршивой овцы район срамить». Бай Тишо ему противоречил: какой же он кооператор, ежели ты его силком тащишь в ТКЗС? Пусть, дескать, один сидит, покуда у него в голове прояснится. Все остальные члены комитета поддержали председателя совета, а его обвинили в мягкосердечии. «Не мягкосердечие! — отвечал он. — Просто не хочу я такими мерами — человек ведь, не скотина. — И когда понял, что те ему не уступят: — Дайте-ка мне всего одну ночь времени. Не так страшен черт, как вы его малюете». На следующий день Калчо Белята сам явился в совет, подписал декларацию, улыбнулся и пошел в корчму. После третьей рюмки, собрав вокруг себя посетителей, сказал: «Угощаю». И объяснил, почему угощает: «Самый главный коммунист нашего округа провел целую ночь в моем доме, упрашивал, чтобы я вошел добровольно. Я хо-о-о-орошо ему нервы потрепал и только после этого согласился. И как заграбастал он ручонку мою, вот эту самую! Благодарю тебя, говорит, Калчо, от имени всех коммунистов на Земле!..»
Может, и не совсем было так, как яворничанин рассказывал. Но люди и по сей день это вспоминают, как, впрочем, и случай с хлопком.
Акция со сбором хлопка (если поглядеть на нее с высоты сегодняшнего дня) — очевидная ошибка, но, вероятно, тогда была она закономерной. И опять бай Тишо оказался в самом водовороте, действуя исключительно ради добра, с благими, как говорят, намерениями. И крестьяне его не возненавидели, хотя остальных вычеркнули из своей памяти, имен их не хотят слышать, несмотря на то что те стояли значительно ниже бай Тишо на иерархической лестнице и, следовательно, меньше были виновны, а вот его-то никто не возненавидел… Прямехонько в самый разгар кампании по снижению поставок тайный враг какой или просто большой шутник (следствием это не установлено) ночью вытряс свои старые матрасы в Струму. Дескать, люди предпочитают выбросить хлопок в реку, лишь бы не отдавать государству. Спрессованные пуки хлопка вода подхватила и унесла. В конце концов прибило их к прибрежным кустам ниже по течению. Рассказали об этом бай Тишо — и он босой побежал спасать «белое золото Болгарии». Принес то, что собрал, в общину, взвесили. Два с половиной килограмма!..
Прошлое, незабытое, стояло перед глазами Симо, тревожило душу. Тогда все — и молодые, и старые — крутились вокруг бай Тишо, точно планеты вокруг Солнца. Все видели, но не сумели вовремя преградить дорогу хитрецам, отнимающим свет у этого солнца. Легче так было: и неприятности и ответственность падали на чужую голову. И Симо тоже искал легких путей, эмоции свои берег для других дел… Так куда же сейчас? По какому пути?
Что будет теперь с Нено, который как эстафету хочет передать в будущее знамя, поднятое бай Тишо над югненской землей? Симо твердо верил, что партсекретарь не от желания постов и власти поддержит председателя (власть он и сейчас имеет), а потому, что искренне убежден: иначе быть не может.
Бывает, втемяшит себе человек что-нибудь в голову — например, мысль о том, что он должен быть всегда первым, — а после и рад освободиться от нее, да не в силах. Потому что самолюбие, которое поначалу способствовало размышлению и действию, незаметно переросло в болезнь, несчастье, зло…
Что касается Главного, в нем, кажется, столько странностей, что с одинаковым успехом можно и счесть его сумасшедшим, и утверждать, что это посланник завтрашнего дня, его предвестие: «Эй, люди, глядите, какие вы станете завтра!..»
Во имя чего идет Сивриев к счастью? Да просто этот ускоренный шаг доставляет ему радость. За чьи интересы болеет он — бабы Велики, Кольо, Марии, Филиппа, Таски? Или, может быть, вообще за интересы будущего человечества? Тогда… Тогда получается, что проповедь его, посвященная дороге к счастью, сплошная демагогия, так как это, в общем, присуще всем нормальным людям; все, что он делает здесь или сделал где-нибудь раньше, не только во имя сегодняшнего дня делается, а во имя человека вообще. Или, может, Симо, занятый повседневными мелочами, не способен посмотреть на деятельность Главного, как он того заслуживает? Нет у него, как говорят, м а с ш т а б н о г о восприятия?
Осенняя ночь все еще богата ароматами, но дыхание зимы — далекое и загадочное — уже улавливается. Это холодная сырость и запах дыма, витающие над крышами.
Симо приходит к себе домой с ощущением особенной какой-то усталости. Ложится на холодное одеяло, закрывает глаза. Воспоминания продолжают преследовать его, словно разъяренные ищейки. Симо пытается отогнать мысли о бай Тишо, о его прошлом, которое непонятно как и почему проникло в душу и стало частичкой его собственной жизни.
