Лёжа на спине, неудобно свернув голову, сквозь ресницы, я долго наблюдал за ними. Была глухая ночь, час или два местного времени. Я видел их на фоне огня. Палили они огонь. В таком количестве огонь видел я впервые. Я лежал левым боком к огню, в восьми-десяти метрах от него и от них. Над огнём висело открытое сверху полушарие на проволочных дужках – котелок. Сильно и вкусно пахло мясом, и очень приятно пах сам огонь. И звук от него шёл очень красивый – наподобие треска рвущейся пены, но сочней и естественней.
Их было десятеро. Их я тоже видел впервые. Шесть женщин, четверо мужчин. Того, кто меня ударил, я отличить на данном расстоянии не мог, хотя его лицо сопровождало меня, словно луна в темноте, по пути через необозримые пространства бессознания. Как блик на сетчатке.
Они вели себя свободно и легко. Они говорили не по делу, они
Они вели себя свободно и легко. Очень редко и как-то необязательно смотрели на часы, словно вечность им предстояла. Они громко разговаривали между собой (почти всегда по-русски) и часто смеялись. Передвигались они уверенно, ступали по грунту, сидели на нём без подстилок и даже трогали его, опираясь голыми ладонями при вставании – без трепета, кажется, даже не обращая на тесные контакты с планетой внимания. Только-то, мол:
Но что же объединяло их, превращало в единое десантное подразделение? Иммунитет, открытое к переменным SOC сознание? Конечно. История их – явственно давняя – отношений? Да. Жёсткость? Да, жёсткость – основное. Жёсткость, правильней – жестокость, устоявшаяся, выстраданная, оправданная, как дыханье привычная – от них на далеко распространялся как бы даже и запах множества совершённых убийств, и этот запах, перемешиваясь с запахами планеты, огня, цветущего на ломаном и рубленом дереве, мясного варева с овощами, – приводил меня в ужас, парализовывал меня, будил тошноту, с которой я до сих пор и знаком-то не был…
Главным в группе был толстый человек, кашеваривший и больше всех говоривший. Толстый, даже жирный, низенький, с круглым лицом, с немногочисленными, сглаженными жиром чертами на круглом лице, среди которых не было ни единой добродушной. Комбинезон со спущенной грудью. Майка без рукавов – на предплечье сидела большая татуировка – крест, и ещё один громадный равнокрылый металлический крест свисал на цепочке с шеи на грудь поверх майки. Лоб повязан чёрной тряпкой. Он выглядел парадоксально: явно страшный человек в форме добряка. Он смеялся громче всех, совсем как Сильвер, часто обращался ко всем то с необидными, то с рискованными подначками, бултыхание в кастрюлю полуфабрикатов и приправ сопровождал шутками и прибаутками, но называли все они его Хан, а не Окорок, и его остроты встречали почти подобострастно, не позволяя себе отшучиваться, хотя ни женщины, ни мужчины, как бы они ни разнились внешне, не производили впечатление слабаков, не способных клацнуть зубами.
Также кроме огня и людей в пределах досягаемости моего внимания находились: освещаемая огнём половина вертолёта (из состава «ОК» машина), собранного и разогретого: в недрах открытой с бортов кабины тихонько мигала зелёным торпеда; задний бампер обычного ровера «ГАЗ» и всюду без системы – тюки, тюки с торчащими лямками, тюки распотрошённые, тюки ещё сплошь замотанные в скотч. Ещё я разглядел знакомую коробку тонного самоходного контейнера. Кое-где на земле валялись переломанные светящиеся палки «бактерий». Довольно светло было на биваке, а времени по-местному было – глухая ночь. Примерно половину звёзд закрывали тучи. Мне было холодно. И было очень влажно.
