Спокойно. Надо сначала спрятаться. Очень страшно мне. Обсля, несомненно: со стороны ущелья, с огнём на палочке. «Чуют за десять километров», – а до ущелья дважды меньше. Но ведь я же, как его? – хобо новик. Уже неубедительно. Надо спрятаться. И не пытайся, поздно. Решал одну проблему, а другая за спиной стояла. Вот тебе и standby, вот тебе и робот, в курсе событий и дееспособный. В глубоко внутренне обоснованном желании увеличить расстояние между собой и приближающимся мертвецом, я ударил каблуками в грунт, выбив, наверное, порядочные ямки, и распрямил колени, толкая себя прочь – и врезал головой белому валуну в живот, – и крепкий же был живот у валуна! действительно каменный. Вот ведь удачный денёк, всё время я сегодня прав. Точно замечено строкой выше – проблема стояла за спиной, и не один миллион лет, вероятно.
Атака валуна стоила мне кратковременного выпадения сознания с последующим моментальным повышением мягкости членов до уровня их абсолютной соплистости. Я нахожусь уже внутри злого буркала, и ужасный его зрачок надо мной ломается пополам, длинная стальная прожилка вспыхивает и, ледяной искрой, пройдя без усилия комб, вонзается в мою грудь. Стропорез стандартный, никуда больше не торопясь, отмечаю я. И неторопливо же умираю. Неторопливость моя позволяет хорошо расслышать и понять слова, произносимые убийцей:
– Смердишь ты на сто кило вокруг, хобо! Как сто кило тухлятины!
Как же так, ведь я же этот… как его… хобо новик.
Вот тебе и вышел из standby. Буквально – весь вышел. Я умираю.
Нуивот.
Имеем некие пальцы. Они ощупывают некое небольшое, меньше шарика для пинг-понга, мягкое волосатое полусферическое образование, имеемое в некоем данном пространстве. Образование имеет большую влажность. Влажность имеет свою липкость. И всё это как-то со мной связано, всё это я имею. Я имею к пальцам и волосатой мягкой полусфере некое, но прямое отношение. Я двигаю пальцами – и чувствую боль в полусфере. Это я ощупываю свою затылок. Который имею. А он меня.
А это что мы имеем ощупывать? Какая знакомая штука: рукоять стропореза. Торчит у меня посредине груди. (…)[109] моя!
«Нож не трогай», – говорит Хич-Хайк. Я стремлюсь иметь его в поле зрения. Нахожу. Имею, вижу, как бы через чистое, но омываемое неспешными струями воды стекло. Хайк в шортах и распашонке – той самой его единственной паре, имеемой им в ходе его бенганнствования… Со словом «иметь» пора что-то решать, иметь его как-то. А в общем, Хайк выглядит отлично. Стоит свободно руки в бёдра – внутри островерхой арки.
«Хайк?»
«Не трогай, тебе говорят, нож! – повторяет Хайк. – Руку убери с ножа! Вот так. Привет, Марк!»
«Привет, Хайк, – отвечаю я, мне всё ясно, сделать ничего нельзя, жаль, только жаль, что я был убит не мушкетёром, а мертвецом. А голова моя у меня на плечах (шишка свидетельствует), и, значит, ничем от мертвеца я теперь не отличаюсь, а Хайка послали, вероятно, помочь мне перенести ужасную правду, поддержать меня в тяжёлую минуту. Не соображу только, хорошо это или плохо – что голова при мне. Может ли мертвец (согласен, ещё совсем свежий) сам себе отрезать голову? Сам себя похоронить? Бред – говорите вы? Перед смертью организм вбрасывает в мозг шоковую порцию адреналина, анестезируя его, не давая погибающему сойти от боли и страха с ума. Все мы умираем в здравом уме – под защитой своеобразного наркаута. Видимо, смысл в этом есть. То есть хочется верить, что смысл вообще хоть в чём-нибудь есть. Или был. Или будет».
Хорошая мина при плохой игре делается так.
«Ну что, Хайк, я умер, что ли?» – спрашиваю я весело. Блю-э… бля бу… блюду стиль.
«Ты давно уже умер, Марк. Щ-11 тебя убила тогда, на пороге моей бутылочки».
«Я подозревал», – я стараюсь, чтобы прозвучало глубокомысленно, с оттенком небрежности.
«Ничего ты не подозревал, – говорит Хайк раздражённо. – Даром я, что ли, тогда с тобой возился? Подозревал он. Полсебя на тебя потратил, а Рину и Ксаву – целиком».
Значит, такое дело тут, реябта. Все вы спали, почти все вы – хоть раз в жизни видели сон. Выносимые иногда обо сне воспоминания вас, если вы человек серьёзный и положительный, заставляли испытывать примерное, немного ностальгическое недоумение. И – сожаление. Законы сна универсальны и дружественны чрезвычайно. Нет, кошмары есть, и вас едят, я не об этом, когда говорю о дружественности. С точки зрения бодрствующего, сны наполнены нелепостями и несуразностями, – но как же глубоко внутренне они обоснованы, и образом очевиднейшим! – когда вы спали. Вы летали – и удивляло вас, что ваши ночные шлёпанцы вам жмут, словно новые ботинки, – но в самом полёте-то ничего удивительного, летим, всё нормально, всё ясно, подумаешь; все летают.
