– Никуда не ходи с незнакомцами? – спросил он, тихонько смеясь без раздражения. – Господи, как же давно я это всё, как бы, не видел… О’кей, док. Меня зовут Ян Порохов, а тебя как? Не Форрест ли, Форрест Гамп?
– Марк Байно, – сказалось мной неожиданно.
– Значит, записываю в свою книжечку: Марк Байно. Вот мы с тобой и познакомились! – воскликнул он. – Так что всё у нас с тобой теперь безопасно! Как бы: путём всё, док! Хватит дурью маяться, вылезай, пошли, там у меня повозка.
Мне трудно понять и поныне, почему дикая, детская логика этих его слов произвела на меня впечатление волшебное, в том смысле, что на мой ужас, не сравнимый по яркости и шоковому воздействию ни с каким солнцем, вдруг упал спасительный светофильтр.
Он спрыгнул с подножки в свою темноту, и на сей раз я полез из кабины за ним. Он ждал меня в шаге от гусеницы, скрестив руки на груди: света из кабины хватало, чтобы я различил его позу. Он показался мне гигантом: очутившись на грунте, я смотрел на него снизу вверх.
– Темновато на дворе сегодня? – спросил он. – А чего тебя, приятель, так скрючило-то как бы?
Только тут до меня наконец донеслись истошные, да уже даже истеричные вопли моего бедного позвоночника. Выпрямляясь, я взвыл, – но в пояснице щёлкнуло гораздо громче. Но я не свалился: Ян Порохов как-то странно, будто кадры вырезали, очутился близко и поддержал меня, помог устоять, и я почувствовал и запомнил вкус его выдоха, словно мы были не на открытом грунте тяжёлого зелёного мира, а в застойной кабине, с одним обратом на двоих. Острый, свежий, холодящий сладкий вкус.
– Ногами упирайся в землю, – заботливо, тоном терпеливого инструктора, сказал он мне в ухо. – Упёрся? И толкай её вниз, толкай. Не бойся, удержит. И медленно-медленно я тебя отпускаю. А ты остаёшься стоять. Как бы сам. Красивый собою.
Я устоял. Росту Янис Порохов был не гигант, как мне, скрюченному, с высоты собственных гениталий почудилось, а обычного – всего с меня, 170–175. Ткань его одежды на ощупь напомнила старый, многажды реставрированный эластик-бинт. Что-то на нём (обувь?) издавало длинный скрип, скорее приятный, чем нет.
– Ботинки мы тебе найдём попозже. Попозже – это скоро. Ты сюда пришёл один? – спросил он. Он продолжал поддерживать меня под локоть. – Стоять можешь? Снегом пахнет. Носилок для космонавтов у меня с собой нет, да и вообще, как бы, нет. Прекрасная ночка, ты не находишь? Фонарик у тебя есть? Эй, приятель, ты заговоришь со мной когда-нибудь или нет?
– Здесь есть ещё несколько… Могу… Нет… Заговорю, – ответил я, пропустив, едва на них не застопорившись снова, «носилки для космонавтов».
– Ты не понял меня, – сказал он. – Вот сюда, к вездеходу, ты пришёл один?
– Меня послали найти Яниса Порохова… Меня послали. – А был ли Хайк? И нож в груди? Комб на груди был распорот.
– Одного?
– Одного. – Корка засохшей крови в разрезе.
– Похоже, как бы, не врёшь… Тебе удалось найти Яниса Порохова, приятель! Эх ты, бедолага космический. Вот что. Упрись в землю посильней и закрой-ка ты глаза. Я скажу, когда открыть. Да не бойся ты, я просто достану фонарик: темно, замучаюсь я с тобой, слепошарым… Ну, упёрся и закрыл!
Ох, я и повиновался. Изо всех сил. Порохов сказал: «Эй, ты!» – но куда-то в сторону.
Веки мои наполнились электричеством.
– Открывай глаза, приятель!
Я открыл глаза. Порохов стоял передо мной и светил мне под ноги из фонарика.
– Пора идти, понимаешь? – сказал он проникновенно. – Я пойду, а ты как бы за мной. Чего бы тебе ни стоило. Сам я тебя тащить не хочу, а звать зверей… ты мне нужен нормальным. Иди за мной, не теряй меня из виду, свети себе на дорогу. И умоляю тебя, не гаси фонарик, даже для того, чтобы сбежать. Палуба здесь, старичок, чрезвычайно странная, неровная! На.
Он протянул мне фонарик лучом вниз. Я взял фонарик. Стандартный фонарик, у меня у самого точно таких два в шкафчике на «Будапеште». Сильный, сытый луч, абсолютно белый.
– Алё, на Байно-о! – позвал Порохов. – Ты понял меня? – Он хихикнул. – Или ударить тебя?
– Я понял тебя, – сказал я. – Не надо ударить меня. Я пойду следом за тобой, не буду гасить фонарь. Я готов.
И я был готов идти, но он молчал, не двигаясь. Я не решался осветить его и увидеть его, но молчание Яниса Порохова таинственным образом имело позу: он стоял, крепко расставив ноги в приятно скрипучей высокой обуви, уперев кулаки в бока, смотрел на меня, видел меня… заговорил он грустным голосом и снова сказал странное:
– Как долго я тебя искала…
– Я меньше суток на планете, – сказал я осторожно.
Он (я уверен) помотал головой и повторил:
