Так вот, я оглянулся, и позади было чисто. Ни Яниса Порохова, ни моего Хич-Хайка. Они скрылись от меня, плита люка, сильно нездорово подрагивая, заходила на место. Выходные огни погасли. Снег посинел, ровно в тон утреннему небу, сжатому надо мной стенами ущелья в широкую неровную полосу… Сквозь купол просвечивали несколько десятков звёзд. Одна сияла особенно электрически. Я усмехнулся ей. Вряд ли разрешение телескопа DTL даст разглядеть выражение моего лица. Но какая суета сейчас на Птице – представить приятно. Может быть, за воротами ущелья ожидает нас с Ейбо «Нелюбов»? Жаль, что выход за поворотом. Я посмотрел вниз. Снег. Я присел, набрал пригоршню. Задумчиво полизал, невесть какого вкуса ожидая. Был только холод и были иголки. Позади всё чисто. Снег, камни, железо рудного комплекса и двух роботов – и я, с моим отсроченным долгом Хич-Хайку… десятком марсиан, караулящих меня неподалёку… землянами… и сокровищами царей земных в мешке, прикрученном стропами к боку БТ. Фасад ЭТАЦ, весь в многочисленных разновеликих синих мохнатых бровях над многочисленными закрытыми глазами – снег подчеркнул и обозначил карнизы и выступы. Вдруг я понял, что это лицо. Да-да, морщинистое живое лицо. Старое, как у Яниса Порохова, гнора, гнора, никогда не читавшего Грина… Огромная отрубленная голова перегораживала ущелье в плече Крестовой горы, голова богатыря-ветерана, плохо выбритый подбородок, синие огромные бакенбарды, брови… в шлеме с шариком на шипе. Отрубленная, но живая голова, спящая, преградившая мне путь к отступлению. Я всерьёз рассматривал вариант – уйти по руднику на ту сторону, в лес, скрыться, спрятаться. Но спящая голова преграждала вариант, дурацкий ещё и по сотне других причин. Руслан и Людмила, подумал я, доел снег, вытер мокрую ладонь о колено и выпрямился. Похоже, что «нереальности», о коих и «не надо воображать невесть что», поскольку «всё так, а не иначе», – действительно со мной отныне навсегда. И действительно, придётся как-то научаться отличать «нереальности» от бытовых галлюцинаций, и чем скорей научусь – тем полезней будет мой личный коэффициент…
Чушь, мистика, кино! Окончательная реальность – мистика?! Этат твою колбу! Стоило жить и не сдаваться! Был ли я вообще когда-нибудь пилотом Марком Байно? Живым здравомыслящим человеком? (Ах, простите-простите – живым здравомыслящим приком, согласно последним полученным данным, конечно, поправляюсь.) Не лежу ли я сейчас в изоляторе с системной насадкой на локте и катетером в (…)[113]?
Бройлеры не люди? Так и мы, прики, – тоже не. Открытие нашего космического столетия! Главное открытие. Прики. Мы. Расходуемые материальные духовности. Мы. Пенетраторы, невозвращаемые. Мы, колбы наши раскатить по лабу! «Никогда не оглядывайся». «Никогда не воображай». Да, реябта: позади у нас Земли нет. Именем Императора.
Ладно, прик, ладно, хобо. Ладно, Судья. Судья? Решение принято?.. Да ведь ну бред же, бред, я брежу, это же всё не может не быть бредом! (Я чуть не закричал это.) Гарнитура жала голову – со лба и затылка. Я снял её (БТ-Я зажёг сигнал BREAK на головогруди), покрутил штифты, примерил, снова снял, подкрутил ещё, примерил, оставил. Спустил на глаз монокль. Когда-то, когда я был живой, я не худо водил БТ, много выигрывал на Днях Бройлера. Конкретно эта БТ-пара, судя по недлинным логам, в праздничных поединках участвовала только раз, пара была совершенно новая, из состава «Сердечника-16», но участвовала в командном варианте, и блок ПРИВАТ в контур пары был введён, и настраивал его Славочка Боборс, кривые руки – золотые мозги. Поэтому БТ-Я и косил на бок, но ПРИВАТ был отстроен блестяще, и мы с Ейбо могли невозбранно кодировано общаться на дистанциях до двух кило. Такая вот дополнительная функция. Полезней сейчас и представить трудно.
– СЛУШАЙ, БАЙНО, Я МЁРЗНУ, – прервал молчание Ейбо глубоко у меня в ухе. «SAM» войс-агента даже немного похоже имитировал голос Ейбо, каким я его помнил. Подходил Ейбо восьмибитный «SAM».
– Вы же не можете мёрзнуть, старичина, – заметил я. Мне достаточно было говорить шёпотом. – Вы мёртвый, Станас. Ваше место шесть. У вашего трупа Цельсий окружающей среды.
– А Я МЁРЗНУ ПСИХОЛОГИЧЕСКИ. ФАНТОМНО. НАЗЛО ВСЕМУ,– парировал Ейбо[114]. И несколько раз кашлянул.
– Вы это так смеётесь? – спросил я. – Или это просто помехи?
– ТЕБЯ НЕЗРЯ ПРИНЯЛИ В КЛУБ, – сказал Ейбо. – ТЫ ОЧЕНЬ УМНЫЙ. ДА, Я ЭТО СМЕЮСЬ ТАК. КХ, КХ. НО КАК-ТО ВЕДЬ НАДО? УЖ ИЗВИНИ, КАК МОГУ, ЕЙБО.
– ОК, Станас, – сказал я. – Вы тоже не дурак, раз не боитесь признать мой ум. Но как же вы тогда кашляете?
– А Я, БЛЯ, ВООБЩЕ БОЛЬШЕ НЕ КАШЛЯЮ!– сказал он115. – Я Ж МЁРТВЫЙ! ЕЙБО, СПАСИБО ТЕБЕ ЗА НАПОМНИЛ, ДЕВСТВЕННИК!
– Но вам же холодно. Вы должны кашлять. Простудные явления.
– ЕЙБО, МЛАДОЙ, НИ (…)[115] НЕ УМНИЧАЙ! ТЫ ТЕПЕРЬ ОЧЕНЬ ВАЖНЫЙ, ПРИЗНАЮ ПО ФАКТУ, НО МНЕ И БЕЗ ТВОИХ ОСТРОТ ТОШНО.
– Тут, Станас, тошно всем, – заметил я. – Но блюёте один вы.
– ТАК НЕ ДЫХАЙ ПРОГОРКЛЫМ В ДУШУ! – заорал Ейбо.
