– И готовность?..
– К четырём тридцати.
– ОК, – сказал Мьюком и задумался.
Новость резко изменила настроение совета. «Без дышать не останемся», но «не маловато ли дышать?». Расслабился лишь расчётчик и начальник СИЖ Фахта, откинулся в кресле, явно решив ни в какие дискуссии здесь не вступать, потому что то, что его мучило, ему успокоили, а большим, чем уже узнал, он пока не интересовался. Хаим Лен-Макаб, главный системный администратор, радостно засмеялся и предложил всё допивать и двигать к Тройке, а обсуждать нечего. Главный инженер Вилен Дёготь, в чудовищно шуршащей защитной рясе (он явился на собрание прямо из двигателя), обратился к Мьюкому за разрешением прервать своё присутствие на совете, бо раз уж так пояснело, а дел в машине много, выслушал раздражённый отказ, пожал плечами, хмыкнул и, открыв «персонал», начал делать в нём пометки. Лен-Макаб начал громко рассказывать сидевшему рядом Фахте что-то, не относящееся к делу. А Мьюком, отказав Дёгтю уйти, открыл свой портсигар. Ну что ж ты, Пол, подумал Шкаб. Сейчас ведь кто-нибудь закатит истерику. Веди собрание. Но Мьюком курил молча, слушая галдёж и больше не прерывая его. Любопытно, сказал себе Шкаб.
– Так, товарищи, погодите, – сказал Иянго, перебив всех. – А что, так сказать, изменилось-то? Одна хорошая новость, вторая хорошая новость… Даже если их и перемножить, что меняется? В нашем положении? А оно явно катастрофическое! С бедной Мартой пропала половина бюджета конкисты! Бройлеры – бройлерами, а каждый космач доброй мысли должен понять всем сердцем, что мы попали в беду, и стыдно вам, товарищ Дёготь, и вам, товарищ Фахта, так сзаначала занимать позиции наблюдателей, как будто вы сепаратно можете избежать грозящих нам всем бед… Товарищи, может, вы ещё не проснулись? Мы по минному полю слепые гуляем, а вы бройлерам радуетесь!..
– Товарищ Иянго, – перебил Шкаб удивившего всех и словом «сепаратно», и общей образностью выступления парацельса. – Пол, я скажу? Спасибо. Товарищ Иянго! Женя, дох вы наш. Вы всё не о том. Начните ещё раз. Обрисуйте нам ситуацию с медициной на «Сердечнике». Мы очень благодарные слушатели.
Иянго поёрзал в кресле.
– Слушайте, Шкаб, вы меня не одёргивайте вот так. Мы с вами товарищи, так сказать, но…
– Товарищ Иянго, – сказал Мьюком. – Заткнитесь, помедлите и сделайте кроткий… простите, краткий доклад. Прошу вас.
– У меня всё штатно, – сказал Иянго, затоптав каблуками острую неприязнь к Шкабу. – Пока. Аберрации сознания у проснувшейся части экипажа в пределах допустимого, динамика положительна. Что ещё? Коррекций имеющихся отклонений никому не проводилось, естественно, раз имеет место… э… аврал. Больше мне, пока, так сказать, в общем, нечего. По пострадавшим. Пострадавшие: восемь человек. Кафар разных степеней тяжести, у Хилла лёгкая фрагментация близкой памяти – куриная. Разберусь быстро. С этими восьмью – обратимо. Пилоты: старший пилот Паяндин, паразитная контузия, обратимое смещение SOC, нетрудоспособен, состояние тяжёлое, прогноз выздоровления многодневный. По «жибе» – Дьяков в коме, отравление Е-11. Со времени моего последнего неофициального доклада товарищу Ошевэ – без изменений. Остальные – Мелани-По, Купышта, Астрицкий и Байно – сколько могу судить, в порядке.
– Отчётливо, товарищ Иянго, – сказал Мьюком, преувеличенно внимательно выслушав врача. Он утвердил Иянго в своей команде под давлением губернатора. Кафу просто не дал выбора. Новая конкиста организовывалась стремительно, неожиданно, словно потолок рушился, в ритме стихийного бедствия. Самые большие сложности на предстарте были с комплектованием личного состава. Делалось без времени, в ничем не компенсируемой спешке, и теперь, как и естественно, та спешка, те компромиссы и те ошибки гукали-аукали печёными яблочными рожами Мьюкому прямо в лицо. Мьюком знал раньше теоретически, а теперь видел и воочию, что стратегов у него в совете навалом. Сиречь паникёров. А вот тактиков – сиречь спокойных менеджеров…
