— Но, мсье Будивилль, фонтан не слышно, потому что теперь вместо него трубу проложили, вы прекрасно это знаете, воду пить нельзя, и в парке полно рабочих.
Она купила себе бархатные брюки и прохаживалась перед мужчинами, покачивая бедрами и грызя яблоко.
— Как бы нам еще платить не пришлось, один рабочий, говорят, тифом заболел.
Теперь в толпе только у двоих, у Гонтрана и Розы, лица обведены белым овалом, нет, с ними еще сова, ухающая на ветке каштана. Гонтран, путаясь в веревках и тяжелых фиолетовых шторах, которые он еле раздвинул обеими руками, пытался убить Крысу, Крысу, своей палкой слепого.
— Что вы натворили, мсье Будивилль? Посмотрите! Идите присядьте. Сюда. Нет, не мимо стула. Вот ваша салфетка. Сейчас я вам ее на шею повяжу.
Свинья за столом, как на рекламных плакатах колбасников. Ах! боже мой, ведь когда-то я видел! Теперь я живу на необитаемом острове, где, чтобы не потерять счет времени, каждый день надо делать зарубку на дощечке, если, конечно, повезло и нож остался при вас после кораблекрушения. Я иду по чужой стране, я — иностранец, турист, меня водят, берут за руку, по тому, как солнце вдруг припекло, я чувствую, что погода изменится. Увы! бедный Гонтран, он даже покончить с собой не мог. Как, как ему это сделать? Увы! В Мостаре теленок подох, увы! попадьи теперь пьют только черный кофе, весь Мостар в трауре — вот что вертится в голове, когда шаришь перед собой белой палкой — увы! теленок в Мостаре подох. Как, как вспомнить имена девяти муз? Видишь, Гермина, а ты бы сумела. Попросить словарь у Розы? Она прибежала, вытирая руки фартуком: у меня порей на огне — ну, иди следи за своим пореем, черт возьми! Она слюнявила палец, переворачивая страницы, водила по строчкам:
— Конечно, я не училась и все такое, зато я из честной, хоть и бедной семьи.
Она тоже, она тоже была бедной, та, что поднялась на корабль Матерей, кутавших плечи в черные шерстяные шали, Жозеф бежал по берегу, протягивая руки к кораблю, ферма горела у него за спиной.
— …из бедной, но честной семьи. Я и за доктора могла бы выйти замуж! Он часами со мной беседовал. Квартиру свою показывал. И свою спальню. На комоде под стеклянным колпаком — венок невесты.
Трубочист тоже хотел на ней, на Розе, жениться, красавец, в цилиндре: да чтобы я вошла под низкие своды убогой церквушки в черных колючках вместо украшений? я и трубочист? я, которая за доктора могла бы выйти? По воскресеньям она наведывалась в гости к опекуну, всегда в платье с глубоким вырезом, обхватывала суповую тарелку полными, в коричневых пятнах руками, Розины руки гнилые, пятнистые, словно битые фрукты, которые, как мячики, катят под деревья, чтобы потом сделать наливку чистую, прозрачную… Смотри, малыш, посмотри в рюмку, видел ты где-нибудь что-то подобное? чистое как родники Толёр, как озеро ангелов? Роза, воняя сухой кровью и потом, шумно хлебала суп.
— Я прямо говорю, я беру заместительницу на воскресенье. Я не хочу концы отдать. Я, вообще-то, за доктора могла бы выйти.
— Или за мсье Гонтрана? почему бы и нет?
— О! я всех их обведу вокруг пальца.
— Конечно, особенно теперь, когда он ослеп.
— О! да все они, вы слышите, все эти мсье без исключенья, наведывались в бельевую, то под одним, то под другим предлогом. Оноре…
