Я сижу себе на даче и ничего не делаю. И в это время вдруг проносится слух, что премьер-министр Степашин то ли виделся, то ли собирался увидеться с Лужковым, Таня и Валя его не проконтролировали. И раз он виделся с Лужковым, то наверняка он “сливает папу”. Значит, Степашина надо снимать. Ситуация – полное дерьмо. Я говорю жене (а жена беременная): “Слышишь, фигня такая, мы вернулись из эмиграции, а кажется, придется снова ехать, потому что Степашин Лужкову сливает”.
И в начале августа является, конечно, наш рыцарь – Березовский, который кричит мне следующее: “Доезжай на чем хочешь до Ленинградского шоссе, пересядешь в мою машину, я в Шереметьеве. Времени абсолютно нет. Мы всех сделаем, все хорошо”. Он меня выбрасывает где-то около метро, я возвращаюсь к своей машине.
А: Когда Путин стал премьером?
Д: По-моему, 16 августа 1999 года[150]. А это было в начале августа. Боря исчезает куда-то. Потом он опять зовет меня в конце августа[151]: “Приезжай срочно, сейчас, немедленно в госпиталь имени Вишневского. Я больной, я лежу с гепатитом”. Я говорю: “Опаньки”. Покупаю мандарины, как больному. Иду туда. Там Мишка Леонтьев сидит на какой-то лавочке армейской, пишет, оказывается, программу партии “Единство”. А я нигде не работаю и всех в гробу видал. Шабдурасулов сидит там же, в больнице, обзванивает губернаторов. Березовский лежит весь в капельницах. Желтушный весь, гепатитный. И кричит: “Мы всех поимеем! – Да, вот так, лексически. – Я создаю партию, и мы всех поимеем! Ты понимаешь, Сережа?” А я ему говорю: “Капельницу, что ли, поменять? Укольчик сделать?” Потому что я не верю ни в какую партию.
У этой партии однажды будут историки, и они должны каким-то образом возвысить фигуру первохулителя. А первохулитель – я. Потому что при словах “Мы создаем партию “Единство”, медведь – символ; ну, что ты думаешь?” – я говорю: “Полное говно”. Он говорит: “И все-таки мы всех сделаем, мы всех трахнем”.
А: Это был фундаментальный выбор. Хочу напомнить, что на самом деле всем казалось, что Примаков и Лужков имеют очень реальные шансы стать во главе страны.
Д: Они уже победили.
А: Казалось, что победили. К ним перебегали такие люди, как Сергей Ястржембский, это явный пример из наиболее близких к президенту Ельцину людей. Приносили, естественно, присягу. И вот так же, как в 1996 году рейтинг Ельцина практически с нуля поднялся до победы во втором туре, здесь завязалась совершенно непонятная борьба с неясным концом. Вы не только на себя взяли ответственность за то, чтобы Примаков не стал президентом, но вы начали все это делать и сделали. Когда это началось?
Д: Август 1999-го, Путин – премьер, президентский рейтинг – 1,5 процента. Мы начинали с ситуации, когда все губернаторы поголовно записались к Лужкову и Примакову в сторонники, абсолютно все. По крайней мере переговорили о том, что они с Лужковым и Примаковым. Мы начинали эту кампанию, когда больной Ельцин все время был где-то в Барвихе. Непонятно было, то ли больной, то ли пьяный, то ли что-то с ним случилось. Страна без руководства, без ничего. А он мне говорит: “Мы всех сделаем”.
А: Ты вообще нигде не работал в тот момент?
Д: Меня же выгнали отовсюду, он меня слил за этот поганый кредит в 100 миллионов долларов.
Ну так вот, я говорю: “Боря, давай сначала расставим шахматы. Результат будет такой: мы проиграем, и в конце нас убьют. Может быть, у нас будет шанс сбежать куда-то в Парагвай, но все равно нас найдут и убьют. И мы начинаем игру с того, что мы уже проиграли”. “Вот послушай меня. – Он сказал очень зло. – С таким настроением отвали от меня, сиди у себя на даче и смотри, как мы бьемся”. Я ему говорю: “Боря, ты делаешь неправильный вывод. Вспомни поучение самурая: при возможности выбора между жизнью и смертью самурай выбирает смерть. Нас убьют, но мы показакуем напоследок, уж я им вставлю кочергу в задницу”.
А: А почему ты решил вставить кочергу именно Примакову и Лужкову? Чем тебе Ельцин и Путин были лучше Лужкова и Примакова, кроме желания покуражиться? Если бы тебя позвала другая сторона, могло быть все по-другому.
Д: Меня же в июне звал Гусинский, но предложил смешные условия.
А: А если бы предложил другие условия?
Д: Я бы просто молчал тихо, я бы делал экономические итоги и молчал.
А: То есть Примаков и Лужков тебе не нравились?
Д: Нет, потому что меня преследовали перед этим, налоговая полиция пытала моих друзей. И потом, они эстетически были чужие мне люди. Лужков же меня приглашал в гости, Церетели, мы с ним сидели рядом, трепались. Ну чужой он мне эстетически.
А: Окей, понял. То есть ты решил вписаться?
