Д: Никогда не верил. Я говорю: “Боря, что мы сделали в 1999 году? Мы сказали: “Нас достал пьяный павиан, нам надоел Ельцин, нам надоело безобразие, мы хотим отца” – вот что хотела услышать толпа. Она хотела отца ответственного, честного, доброго, справедливого, даже и строгонького, – и это был Примаков. Но мы продолжали: “Ребята, мы тоже хотим отца, но батя болен. Батя хороший, но что-то не заладилось”.
А: Это про Примакова?
Д: Да. “Но, ребята, есть один человек – брат-солдат, брательник ваш. Россия – женщина, ее брат – солдат, Путин, он впряжется за сестрицу, он за сестрицу кого хочешь поломает, он честный, служивый, солдатик. Вот как надо работать, – я говорю, – Боря, понимаешь?”
А: Ты в таких терминах ему буквально объяснял?
Д: Да. Есть пьяная образина, есть батя, но он болен, он сам говорит: “Я сплю в президиумах”. Смотрите, как он спит, – я показывал по телевизору, как Примаков спит. А есть брат, который говорит: “Я не хочу тебя трахнуть, Россия, Ельцин уже столько раз тебя оттрахал, а ты же сестра моя, я за тебя кого хочешь порву”. Я говорил, что надо работать с этим образом. Он смотрел на меня и говорил: “Ну, давай, ты знаешь, как правильно объяснить”. Но он считал, что это волшебство.
А: Ты говорил, что Россия все равно вернулась бы туда, где она была. Но вот Боря считал, что ход истории можно менять, – это правда?
Д: Он вообще считал, что некая воля и абсолютно самосожженческая энергия способна изменить все – планету, мир, Россию. И он считал, что люди воли – а главное, не боящиеся умереть – делают вообще все. Он мог совсем не спать, сутками, или спать по три часа, или спать, сидя в машине. Но это приводило к обратной вещи – он мог просто разговаривать и вырубаться, вырубаться, падать. Я видел, как он призывал какого-нибудь губернатора, говорил с губернатором и начинал падать. Но потом отсыпался два-три дня через месяц. В том числе из-за усталости он не мог держать внимание больше, чем 20 секунд. И потом ускакивала у него мысль, совершенно как блоха, перескакивала парадоксальным образом, он куда-то устремлялся. Чем-то очаровывался.
А: По поводу “не боящиеся умереть” – он был человек, безусловно, очень смелый, отчаянно смелый.
Д: Он после 1999 года говорил: “Знаешь, почему мы победили? Мы победили потому, что мы знали, что если проиграем, то умрем. А они знали, что если они проиграют, то не умрут”.
А: Ну вот он проиграл и умер, на самом деле… Один из моих учителей, выдающийся советский социолог Леонид Абрамович Гордон очень точно, мне кажется, охарактеризовал Ленина, он говорил, что Ленин – “безответственный упрощенец”. Вот у Бори тоже, кажется, была такая глубокая безответственность. Как он решался взять на себя ответственность за такую страну, считать, что можно силой воли ее направить в другое русло, при этом мало что о ней зная? Московский интеллигент, еврейская семья… Тебе не кажется, что это удивительная безответственность, в которой ты участвовал?
Д: Я разделяю точку зрения, что он был безответственен. Но я считал, что эта его безответственность причиняет вред России ровно настолько же, насколько волны причиняют вред огромному утесу. То есть никакой большой роли не играют. Он наделял себя значением, а я считал, что он не столь значителен. Мне казалось, что Россия есть некая самость и по ней скачут какие-то блохи вроде нас с Березовским, но мы не можем причинить ей вред.
А: К чему тогда скакать?
Д: Ну, мы скачем ради себя.
А: Понятно.
Д: Борис считал, что он делает историю. Я пытался его все время остудить.
А: Как тебе кажется, он вообще Россию знал?
Д: Он Россию любил. Он ее любил с вожделением плотским. Он хотел ею овладеть горячо, плотски, дыша ей в затылок и намотав косу на руку, стоя сзади.
А: Ты меня сам наводишь на разговор о женщинах. Он с женщинами вел себя совершенно по-другому: ничьи косы на руку не наматывал. Наоборот, он был чрезвычайно нежен, вежлив, подчеркнуто угодлив. Ты рассказывал историю про какую-то балерину, расскажи сейчас.
Д: Это была встреча в ресторане с грузинскими политиками, прилетевшими к нам в Тель-Авив на один вечер. Они прилетели для важного совещания, их пригласили Бадри и Боря.
С Борисом была какая-то дама, имя которой запомнить не представляется возможным. Вдруг она начала громко скандалить: она думала, заказывая рыбу, что это другая рыба. Борис вскочил, прервал все совещание, громко обратился ко всему столу, что Бадри должен немедленно вызвать шеф-повара, метрдотеля и вообще всех.
Явилась какая-то бригада израильтян, Боря объяснил на своем сбивчивом торопливом английском, что девушка хотела рыбу, но имела в виду нечто иное, поэтому нужно угадать, чего же она хотела, зараза, и удовлетворить эти нужды. Она не знает, как называется эта рыба, даже по-русски не знает, но все должны угадать.
