Он говорит: “Понимаешь, Витась, как я действую? Я их влюбляю в себя. А потом, когда они влюблены, они мне больше уже не нужны”. И я говорю: “Борь, такое впечатление, что это займет много времени. Ты бы лучше улучшил свои отношения с Путиным”.
Я знал о его продвижениях в России и о том, что он выпал из фавора у Путина. Боря мне сказал, что он написал письмо – они что-то сказали о Путине в связи с катастрофой с “Курском”. Они его обвиняли в том, что он не помчался на место событий из Сочи. Я говорю: “Боря, а зачем тебе это надо-то? Он сам принимает решения”. Он говорит: “Не-не-не, мы должны взять ответственность”. И я понял, что он сошел с ума.
А: А раньше такого ощущения не было?
Г: Не было… Но он мне рассказывал такие интересные вещи, что он был с кем-то в Белом доме и разговаривал с Клинтоном, и они Клинтону сказали, что следующим президентом будет Путин. Боря там был, то есть он серьезно занимался этим выдвижением, по-видимому. Как его угораздило вдруг разругаться?
А: Вы знали двух его жен – Галю и Лену. Как вам кажется, на него жены влияли?
Г: Да, я знал их. Не влияли никак. Ни одна, ни другая не влияла. То есть Галя вообще особенной роли не играла, а Лена – да, играла. Тот факт, что он пригласил ее на переговоры с Мердоком, о чем-то говорит. Если бы он знал, что она полная дура, она бы там не сидела, я думаю. Но никакого влияния на него они не имели – таково мое впечатление, Петь.
Вот еще штрих: мы приехали в последний раз к нему домой на его день рождения, сели втроем в таком красивом месте – Миша[234], Боря и я за столом. Хотя Лена была в доме с детьми, ее не позвали. Это было уже очень симптоматично: она была отодвинута. Но потом она вошла, и я сказал: “Леночка, садись”. Он так на нее посмотрел… и она не приблизилась. Вот такие были взаимоотношения необычные, я бы так сказал.
А: Вы с ним политику обсуждали? Демократию, свободу, Америку, Россию?
Г: Да. Был такой случай. Он мне говорит: “Слушай, мне сказали, что здесь в Чайна-тауне есть очень хороший ресторан суши”. Я говорю: “Борь, туда надо ехать через плохой район”. А он в этом ничего не понимал. Мы едем, он рядом со мной сидит, мне рассказывает какие-то истории, а девушки сзади. И он говорит: “Ты знаешь, Витась, мне здесь так нравится. Я так хорошо себя чувствую, тут такая свобода”. Я говорю: “Ты сейчас ее увидишь”. И мы пересекаем Лос-Анджелес-стрит. По эту сторону богатые, проезжаешь ее – нищета и жуть. И в этот момент был красный свет. Я остановился и увидел: какие-то люди идут к машине с плохими намерениями. Я говорю: “Борь, вот это свобода”. И я поехал на красный свет. После этого вопросы свободы в Америке мы не обсуждали.
А: Когда вы видели его в последний раз?
Г: Я его видел на его дне рождения. Мне хотелось спросить у него, действительно ли он должен Мише деньги. Потому что я не верил. Миша считал, что он ему должен. Но из того, что Миша мне рассказывал, я этого не увидел. Я говорю: “Миш, да он тебе ничего не должен. А если бы вниз пошло?” И когда мы уже были у Бори дома, я спросил: “Ты действительно Мише должен?” Он говорит: “Да”. Он подтвердил.
Тогда шли разговоры о том, какой он жуткий враг России и как за ним охотятся. На дне рождения сперва была вечеринка у него в офисе. Там был Саша Литвиненко, с которым я много разговаривал. Потом Боря подходит и говорит: “Витась, сейчас пойдут в ресторан за сашими и принесут, ты же любишь вот эти, да?” И я говорю Литвиненко: “Минуточку, а кто будет за этим наблюдать?” То есть они совершенно спокойно жили, не думая, что их могут отравить.
Я бы так не вел себя, если бы я был Борей, таким противником режима. Но он так себя вел, и я понял, что за ним никто из России не охотится, потому что ничего не стоило избавиться от них от всех.
К: Можно по-разному смотреть на вещи. Каждого можно судить по его собственным меркам. Объективно есть крах, фиаско Березовского. У него не получилось то, что он хотел. Но можно же посудить и по другим критериям. Березовский – единственный из этой группы людей, который на алтарь отстаивания своих политических воззрений, в том числе амбиций, принес свою жизнь, жизнь своих близких и весь капитал, который у него был.
А: Именно поэтому мы сейчас делаем про него книгу. Я считаю, что если бы не было этой трагедии, он бы совершенно этого не заслуживал. Это делает из него большого человека. И когда вы говорите о масштабности Ельцина – трагедия Березовского в какой-то степени делает его фигуру сопоставимой с Ельциным. Это трагедия всей жизни.
К: Поэтому нельзя сказать, что он не был либералом, если он отдал за это все.
А: С этим я совершенно согласен. Более того, я жалею, что он в последние пару лет не обратился ко мне за помощью, потому что я бы ему, безусловно, помог. Кажется, у него была серьезная трансформация в Англии в последний год жизни. Я вполне допускаю, что уровень его понимания демократии стал другим.
