К: Я же застал его и там, и там. Я могу сказать, что Березовский развивался закономерно. В том, что появилось в нем в эпоху, когда он лишился денег, не было ничего неузнаваемого, не из прошлого. Вся его искренность, его покаяние – все это в нем было и когда он считал, что рулит миром.
А: У него было качество, которое, как говорят, пропало. Он был ужасно счастливым человеком до какого-то времени. Я про это даже написал в “Коммерсанте”. Но в конце жизни это, видимо, было не так.
К: Когда мы говорим о последних семи месяцах, я не склонен считать, что мы имели дело с Борисом Абрамовичем Березовским.
А: Это уже болезнь, вы считаете?
К: Я считаю, что это биохимия. Он принимал лекарства. Но Анну Александровну[235] я застал до последних дней, она похоронила единственного сына, она была в каком-то смысле глубоко несчастна, но она все равно не умела быть несчастной.
Я убежден, что покончил с собой не он, а некое биохимическое соединение. Я сам лежал в больнице и знаю, что никаких требований предъявить к человеку нельзя. Но при этом – да, никто не виноват, но мяч не в тех воротах. Я сержусь на Березовского за то, что он проиграл, конечно.
Я не закончил с ним разговаривать. Я не закончил судить его по его же меркам – или, скажем, по нашим меркам, которые сформировались за это время. И эта незаконченность меня злит. Меня злит, что вот этим нашим разъездом, а потом и его смертью он оставил за собой последнее неубедительное слово.
А: В чем оно состояло?
К: Все его слова были последними, и я не смог ему сказать: “Боря, проживи это время и посмотри, как ты был неправ. Хочешь быть хитрым? А Путина не обхитрил. Хочешь быть правильным – почему ты сдался?” Я, видя каждый раз что-нибудь, что принимает наша Государственная дума, страдаю от того, что мне не с кем это обсудить в тех терминах, на том уровне глубины. И не потому, что все глупые, а потому, что всех это справедливо не интересует. Ни для кого из моих знакомых эта недокрученность российской политической системы не осталась настолько важной, как для наших незаконченных разговоров с Березовским.
А: Я чрезвычайно благодарен вам за встречу, потому что большего панегирика Березовскому я не слышал. Притом панегирика умного и глубокого, в отличие от тех, кто просто плакал и говорил: “Как я его любил”. Я действительно удивляюсь, почему вы не хотели про это рассказывать.
К: Потому что я, наученный 90-ми годами, считаю, что нет высказывания вне контекста. Я считаю, что достоверный, взвешенный контекст разговора о Березовском сегодня невозможен.
А: Мне кажется, что такая полифоническая картина, если она получится, создаст полную объективность, потому что только так и рисуется человек.
К: Тут не вопрос объективности. Ничего объективного не бывает. Тут вопрос, чтобы необъективность не могла быть воспринята лично или конъюнктурно. Мы находимся в таком контексте, в котором любая необъективность может быть воспринята конъюнктурно. Это от вас вообще не зависит.
П: У меня с Березовским был очень интересный разговор. Как раз когда он мне предлагал программу, он спросил: “Владимир Владимирович, а сколько бы вы хотели бы иметь денег?” Я говорю: “Вообще?” – “Да, вообще”. – “Ну, миллионов 10”. Он говорит: “Это вам только кажется”. Я говорю: “Борис Абрамович, меня не интересуют яхты, личные самолеты. Мне кажется, что 10 миллионов хватит”. Он говорит: “Когда у вас будет 10, вы захотите 100”. Я говорю: “Да нет, не захочу”. Он говорит: “В таком случае у вас и 10 не будет”. И, может быть, он был прав.
А: В этом он абсолютно прав. Для того, чтобы заработать 10, надо думать о 100, это правда.
П: Вот еще что я заметил: его не любили другие, будем их называть “бывшие олигархи”. Я ни одного не встречал, кто бы о нем сказал хорошо. Это странная вещь. Они, может быть, его лучше знали с деловой точки зрения. Я его с этой точки зрения вообще не знал, если не считать моего фиаско с циклом телепрограмм.
Мне кажется, что Березовский в какой-то момент уже счел себя в большей степени политическим деятелем, чем бизнесменом.
А: Как вы считаете, Березовский был демократом?
П: Нет, конечно. Я вам расскажу: у меня было замечательное интервью с Ельциным, которое запретили. Это когда он баллотировался в президиум Верховного Совета Российской Федерации.
А: В 1989 году?
