А: Тебя удивило самоубийство Бориса? Для меня это было поразительно – он был одним из самых счастливых людей, которых я встречал. Он никогда не рефлексировал, никогда не переживал, никогда не разбирал полеты, никогда не признавал свои ошибки. И он всегда жил будущим. Демьян Кудрявцев считает, что это был уже не Березовский, это уже был больной человек с совершенно другим типом сознания. У тебя было такое же ощущение?
Ш: Слушай, это, во-первых, было утром в день моего рождения. Все вместе это было как-то не очень приятно. А удивился ли я? Я тоже слышал, что он был совершенно не в себе, что он был в медицинском смысле нездоров уже. Я слышал это от Фархада[243], который с ним общался уже в самом конце. Ну то есть были вот эти письма, а следующее, что я про него услышал, это что он повесился.
А: Письма – это был последний шанс. Шанс не использован, и ты кончаешь с собой. О чем можно разговаривать… Это письмо ведь передавали через тебя, так я понимаю? Одно из двух, как минимум, прошло через тебя.
Ш: Да.
А: Когда мне Путин показал письмо, стало мне сильно грустно. У тебя есть такое ощущение?
Ш: Я понимаю, о чем ты говоришь. Прямо сейчас точно нету. Хотя ты понимаешь, он все равно возникает в разговорах. Когда письмо смотрел – да. Когда он умер – тоже да. Мне тогда, знаешь, надо было позвонить разным людям. Ну в общем, да.
А: Что-то такое в нем было, что все-таки у тебя вызывает симпатию.
Ш: Я бы не симпатией это назвал, это кусок твоей жизни, он есть. Знаешь, еще такой есть феномен. Когда ты становишься старше, в том, что тебе не нравилось, казалось ужасным, лучше бы этого не было, – ты начинаешь видеть больше и больше позитива. Как мой друг Рома в армии, например, – он в армии служил, чего мы с тобой не поймем никогда.
А: То есть ты начинаешь видеть позитивно Березовского?
Ш: Не то что позитивно… Слушай, кто я, чтобы его оценивать, позитивные это вещи или негативные? Это часть того, что я есть. Можно быть за это благодарным. Рома ему стопроцентно благодарен за то, что он потом из нас высосал, за эти суды, за эти все годы жизни.
А: Ну знаешь, я тоже благодарен Борису. Может, в этом и причина, почему мы делаем эту книжку. Я благодарен не за что-то материальное, я с ним денег вообще никогда не заработал, я только бегал за ним, получая свое. Но я благодарен за то, что он заставил меня думать о том, о чем я раньше не думал. Он был одним из тех немногих людей, про кого мне хотелось написать. А это многого стоит.
Ш: Безусловно, кого бы из персонажей этого времени ты рядом с ним ни поставил – он будет самым ярким, 100 процентов.
А: Когда Боря жил в эмиграции, ты с ним не виделся ни разу?
Ч: Нет, я с ним не общался. Однажды сидели с коллегами из РАО “ЕЭС” в ресторане, кажется, в Давосе. Сижу, напротив меня сидит товарищ и смотрит куда-то туда. Вдруг у него взгляд остекленел: “Анатолий Борисович, а у нас еще есть в Уголовном кодексе наказание за недонесение о преступлении?” Я говорю: “Чего это ты вдруг?” – “А там Березовский идет. Наверное, мы должны срочно сообщить об этом”.
А: Что ты почувствовал, когда узнал, что Борис покончил с собой?
Ч: Ну, понимаешь, какая бы ни была предыстория, это жуткая человеческая трагедия. Представить себе на секунду, что он ощущал перед этим, как он к этому пришел, как это сделал… Этого просто врагу не пожелаешь. Тем более для него, прошедшего через какие-то вершины, потом оказаться в собственной ванной – это, конечно, очень тяжело. И потом, всегда есть какой-то набор близких людей, для которых это трагедия.
А: У тебя не осталось никакого негативного отношения?
Ч: Да нет, не особенно. Негативное отношение остается тогда, когда ты несправедливо проиграл какую-то большую драку: “Как же они, сволочи?!” А мы с ним в каком-то смысле дрались честно – кто кого больше отмордует. Ну, может, мне больше досталось.
Он ведь в каком-то смысле очень прямой, не скрытный. Начинаешь воевать, а он говорит: “Я вас уничтожу”. – “Ну, спасибо, всего доброго”. И ты понимаешь, что будет происходить. Какого-то иезуитского коварства, чего-то уж совсем подлого в нем не было.
А: Как ты думаешь, нашлось бы Березовскому место в нынешней системе управления, если бы он был лоялен власти?
Ч: Нынешняя эпоха, конечно, не для него.
А: Объясни, пожалуйста.
Ч: В этом смысле ты абсолютно прав, используя термин “эпоха”. С одним уточнением: я не считаю, что эпоха 90-х была эпохой Березовского. Но при этом в ту эпоху ему было где развернуться. В нынешнюю эпоху ему бы не хватало воздуха.
А: Свободы или чего-то еще?
