Он был бы уже на городской улице, если бы не ночь…
А ночью проходная запиралась, потому что Завод был секретный. И Николай совсем про это забыл. Иначе бы нашёл другой способ, чтобы его покинуть.
Подоспели другие охранники, окружили Круглова, схватили и потащили в подсобную комнату, где связали казёнными ремнями, с собственных штанов, и, решив, что человек не в себе, вызвали Скорую помощь.
Прошёл месяц, и начальник Первого отдела, как и пророчил ему дядя Коля, пошёл на повышение. Его место занял лысый человек, полный тёзка Круглова, даже и внешностью своей почти ничем от него не отличавшийся. И все, знавшие Николая, подумывали: то ли это он, то ли нет? Если он, то почему перестал узнавать тех, с кем не раз вместе выпивал; а если не он, то куда делся прежний дядя Коля?..
Судьба змеевика весьма интересна… Каким-то образом оказавшись на заводской свалке, он был найден и опознан Иваном, соседом дяди Коли, которого в своё время тот устроил работать на Заводе. Трудно сказать, точно ли то был тот самый змеевик и точно ли тот самый Иван, или и тот и другой были просто одной и той же конструкции или просто очень похожи один на другого. Однако в скорости змеевик был опробован в действии прямо на территории Завода, на том месте, где находились пустые контейнеры от какого-то оборудования.
Тёзка Николая Круглова, оценив по достоинству ударный труд рабочего Ивана, поставил его начальником нового цеха, повышенной секретности, который долгосрочно эксплуатировался до самой Перестройки 1987 года.
Как и дядя Коля, его тёзка тоже не мог жить без водки… В своём кабинете, в углу, за сейфом, на свежевыкрашенной стене, он поместил картину-натюрморт, работы неизвестного мастера. На вопросы непосвящённых дилетантов, интересовавшихся произведением искусства, начальник отговаривался шуткой, отвечая кратко:
— Информация.
И никто не решался уточнить, что он имеет в виду. А своим провинившимся в чём-либо подчинённым, указуя на картину, он не раз говаривал:
— Ты, что?! Программу забыл? Так пойди — загрузись инфой!
И подчинённый застывал на несколько минут перед картиной, будто заворожённый… Начальник его в это время бывало вкручивал громкость трансляционного громкоговорителя… А там — декламировали стихи какого-то заводского поэта-современника, недавно помещённые в стенгазете, одновременно загружая параллельной инфой сотни радиослушателей…
Долго сотрудники Первого Отдела находились в прострации… Информация стекала отовсюду: через пятидесяти-герцовый свет люминесцентных труб, на потолке; — через их отражение от лакированного стола; — через солнечные лучи, разрезанные двадцать два раза жалюзями окна; — через краски стен и натюрморта, помнившие мысли каждого, кто бывал в этом кабинете; — и, наконец, через кодированные звуки стихотворения, передававшегося по трансляции…
Подобно полному бокалу со свежим пивом — и памяти наступал предел… Ещё немного — и пена, окутывающая кружку пышной шапкой, начнёт переливаться через края…
Это был полный предел! Большего напряжения выдержать было невозможно…
Начальник возвращается в действительное время… Выкручивает громкость на-нет… Его подчинённый с трудом вытягивает свой взгляд из натюрморта, выходит из кабинета… Через некоторое время он возвращается, с дипломатом, битком набитым "информационно-энергетическими ресурсами"…
— Ну-тко, сделай краткий доклад позитивной ориентации! — требует начальник.
— Из каждых двухсот рабочих, — начинает подчинённый, — Должон быть наказан хотя бы один, что в среднем будет равно всего лишь целой пол-голове с каждой сотни, — а экономия на ресурсах — размером с месячный оклад…
Молодец! — хвалит начальник, принимая внутрь себя и угощая своего сотрудника "экономическим ресурсом", извлечённым из дипломата. — Продолжай дальше в том же стиле…
