Оказавшись на улице, юноша почувствовал душевный подъём, зашагал к автобусной остановке. Казалось, что все его проблемы разрешены, и более того, скоро перед ним откроется что-то новое, загадочное. О телефонном звонке стукача теперь он и вовсе не думал, будто, его даже не было. А Ольга показалась для него более таинственной и желанной. И хотя она всё ещё держала на столе фото американца, как полагал он сам и Санитар, в том числе, всё же, думал Саша, если даже и Оля вступила в Орден, то он и подавно должен сделать то же. И тогда, в кругу избранных он сможет видеться с нею чаще….
Саша забывал, впрочем, о том, что мог бы в любое время позвонить своей возлюбленной и договориться о встрече, как он это сделал несколько дней назад, и для этого не нужно было принадлежать никакому кругу. Он забывал ещё и о том, что в глубине своего естества, ему хотелось бы близости с девушкой не только душевной, но и физической. А для этого-то как раз всякий "круг" был лишним… И тем не менее по какой-то инерции, будто зомбированный, теперь он всеми своими помышлениями стремился в том направлении, куда его умело направил Санитар.
Саша продолжал регулярно встречаться с Санитаром, теперь много чаще: дважды в неделю. И даже — трижды, если учитывать встречи в костёле, каждое воскресенье. Ни с кем более Саша не виделся, даже с дворником, которому, по всей видимости была дана инструкция от Санитара, чтобы тот тоже не проявлял излишней инициативы в виду опасности "засветиться".
Как-то раз, обсуждая предстоящее рукоположение в Орден, Саша спросил о Никанорове и дворнике Володе.
— Нет, — ответил Санитар, — Хотя Никаноров довольно активный брат, но он, подобно "трости, колеблемой ветром", ещё не определился, что ему ближе православие или экумена. Ну, а относительно Володи — дворника, ты, наверное, сам понимаешь… Таких, как он, апостол назвал "тучами, носимыми ветром". И я бы тебя остерёг от общения с обоими. Я имею в виду, что хотя и тот и другой — наши братья, но пока они для нас подобны людям из внешнего мира.
— Я давно хотел тебе рассказать одну историю… — начал Саша, — Но всё не решался. Больно всё в ней странно очень…
— Что же это за история? — Санитар будто схватился за Сашины слова. — Я твой наставник. Не скрывай от меня ничего…
— Я и не скрываю… Только в ней столько странных совпадений… Я боялся, что ты мне не поверишь, подумаешь, будто я всё выдумал или — ещё хуже — нарочно выследил Никанорова…
— Что же такое, брат Андрей? Ты меня заинтриговал!
И Саша поведал ему всё, что произошло зимней ночью в Зюзинском лесу.
— Где же теперь эти книги? — спросил Санитар после того, как его ученик закончил свой рассказ.
— У меня дома! Их при обыске было изъяли, но потом вернули, вместе с ботинками, потому что, наверное, не поняли, что они — западные: я, ведь, нарочно вырезал ножницами название издательства "YMCA PRESS" и решил оставить у себя. Как ты думаешь, плохо это или хорошо? Ведь мы, вроде, как бы, поменялись… Он взял мои лыжи, а я — его книги…
— Да! — согласился Санитар. — Хотя, ведь, книги-то те вовсе не его… А что же стало с твоим тайником? — Он смерил Сашу взглядом, видимо, с трудом веря его рассказу.
— Не знаю. Надо бы проверить. Наверное, всё ещё там. Я с тех пор больше не был в Битцевском парке.
— Постой-постой! — усомнился Санитар. — Ты, кажется сказал, что дело было в Зюзинском лесу.
— Это и есть Зюзинский лес. Так раньше весь лес назывался. А потом ту часть его, что ближе к Москве, превратили в лесопарк. Ну, там, где конечная остановка "41-го" автобуса, который идёт от самого моего дома. Летом там даже можно гулять по асфальтированной дорожке. Но дальше, где дорожка кончается, начинается большое поле, которое кончается "Лысой Горой". С неё зимой хорошо на санках и лыжах кататься — прямо в огромный овраг, где протекает ручей, или речка Чертановка. И вот, как раз там, за оврагом, куда цивилизация пока ещё не пролезла, начинается или продолжается Зюзинский лес. Как-то так получилось, что хотя всё переименовали в Битцевский парк, многие продолжают звать это место по старинке Зюзинским лесом. Если пройти через него по просеке, то можно выйти на Варшавское шоссе, к Чертаново. Там-то и живёт Никаноров. Он, наверное, оттуда доехал по Балаклавскому проспекту до Севастопольского и вошёл в лесопарк почти что следом за мной.
— Севастопольский проспект? — заметил Санитар, — Там, ведь, и Вова живёт!
— Да! До него там недалеко.
— Я никогда ничего не слышал об этом месте…
— В этом лесу, с другой стороны, ближе к Калужскому шоссе, находится Санаторий "Узкое", — не успокаивался Саша, довольный блеснуть своими познаниями. — Я где-то читал, что именно в этом санатории скончался какой-то известный русский философ или учёный. Только, вот, забыл его имя…
— Это — Владимир Соловьёв, — восполнил пробел Сашкиных знаний его учитель. — Он не только философ. Он, можно сказать, первый русский экуменический религиозный мыслитель.
— Да — да! — Обрадовался Саша. — Кажется я читал об этом в "Вестнике РХСД", что ты мне когда-то давал.
