— Что узнает? Ты, правда, влюблён? А я-то думаю, почему ты всё время такой… Только ты Санитара не тронь! Что ты хочешь сделать?
— Не скажу. Он нарочно тебя заслал со мной.
— Ах, вот как! Ну и глупый же ты! Я бы сказала тебе всё, но не могу…
Люда поднялась из кресла, вышла из комнаты, и Саша услышал, как в другой комнате заскрипели пружины на диване.
Посидев некоторое время за столом, он попробовал вернуться к чтению. Глаза его натолкнулись на фразу: "Свобода привела меня к любви и любовь сделала меня свободной". Повторяя про себя прочитанные слова и пытаясь проникнуть в их смысл в том контексте, который открыл ему Бердяев, Саша вышел на улицу, сходил в туалет, вернулся в дом. Проходя мимо дивана, где лежала Людочка, он подумал: "Несчастная! Сама себе жизнь испортила… И до чего ж всё типично! Будто б я где-то уже слышал о подобном. Что же вы все так падки до иностранцев?"..
Ему стало тошно. Он прилёг на диван в каминной комнате. Огонь медленно догорал.
"Вот она, свобода, о которой пишет Бердяев", — продолжал он рассуждать. — "Надо через эту свободу изжить зло. Потому что зло находится в свободе. Но без свободы нет и добра. Совершенное добро может быть достигнуто через свободу, через преодоление зла свободы… Я никогда не думал о том, что понятие свободы так многолико и неоднозначно… Как это относится ко мне лично, к моей судьбе?… Она, Людочка, возможно преодолела зло через познание зла, через искушения и грех… А я? Я вовсе не готов к обету, что взял на себя… Ведь, меня тянет к Оле. Я хочу быть с нею. Значит, я не изжил в себе этого… Чего "этого"? Страсти? Или любви? Или свободы?.. Но любовь — это совершенство, это — Бог… Это — истинная свобода… "Свобода привела меня к любви… И любовь сделала меня свободным"… Значит, нельзя любовь изживать, как зло. Наоборот, через любовь достигается совершенство. И ведь разве не ради совершенства принимаются обеты и делается всё лучшее? Почему Людочка в своей любви не достигла совершенства? Видимо, потому, что место подлинной любви заняла похоть плоти… И теперь она преодолела это! Может, теперь она открыта даже для большей любви — духовной, любви без расчёта на выгоду… Любви ради любви… Просто любви… А так ли у меня с Олей? Конечно, я хотел бы близости с ней. Но всё же, главное совсем не в этом. Ведь, я испытывал экстаз только от того, что был с нею рядом. Мне этого вполне достаточно. Это ли не совершенная любовь? Что может быть чище и лучше такой любви?.. Выше может быть, конечно, жертвенная любовь… Но разве не готов я пожертвовать всем ради Ольги? Я… готов… Да… Я готов…"
Придя к этой логической точке, юный мыслитель успокоился, глаза его сомкнулись, он уснул.
За окном светало.
В дом вошёл патер, сразу прошёл к себе в комнату, чтобы поспать два часа.
Они возвращались в Москву снова ночным поездом. Люда спала на второй полке. Сашке места не было. И он забрался на багажную полку. Матрацев в общем вагоне не было. Голове мешала толстая труба, в пыльном утеплителе, укорачивая и без того короткую полку своим объёмом. Он подложил под голову локоть, попробовал уснуть…
Патер был так сильно занят, что уделил молодым людям очень мало внимания: всего три медитации. Всё остальное время он работал на дворе с каким-то литовцем таскал брёвна, стучал молотком в мастерской, изготавливая подсвечники, уходил в храм для треб, когда приходили какие-то люди, куда-то надолго уезжал на телеге, возвращался, что-то съедал, приготовленное его привратницей — старухой, жившей где-то в пристройке, по соседству, уходил спать, уединялся несколько раз в церкви.
Днём молодёжь гуляла по окрестностям… Перейдя через овраг, они посетили очень прилизанное сельское кладбище, с резными деревянными национальными фигурами, видимо, традиционно языческими.
"И когда у него на всё хватает времени?" — задавал себе всё тот же вопрос Сашка. — "Неужели жёсткой организацией своей жизни можно получить удовлетворение от такого ремесленного творчества?"
Они с Людой осматривали кладбище… Фигурка Девы Марии, святого Йонаса, выкрашенные в яркие цвета, резные столбики, с латунными солнышками, — всё это чем-то напоминало русскую хохлому, которая Саше не нравилась, как нечто рудиментарное, не имеющая под собою смысла, застывшая традиционная форма без содержания…
Они прошли по живописному лугу, вдоль ручья, под обрывом, обошли вокруг весь посёлок. Хотели найти какой-нибудь сельмаг, но такого здесь и в помине не было.
"Вот глушь несусветная!" — подумал Саша. Что-то в этой глуши было одновременно очаровательное, но и отталкивающее: бытовщина довлела над экзотикой. — "Видимо, в своём ремесленном творчестве он спасается от быта", — рассуждал юноша. — "Для настоящего творчества не остаётся места… Примитивность предметного окружения, с одной стороны создаёт ясность для мысли; с другой же стороны ограничивает мышление, низводит до утилитаризма…"
