"Не знаю, как насчёт духовности и религиозности", — думал Саша, поворачиваясь на полке и подсовывая под голову другую руку, — "Возможно, для того, чтобы стать святым — там, в глуши, самое подходящее место… Однако, правильно ли это? Или только со стороны возможно так рассуждать? А он живёт себе, так же, как тот хуторянин, что ковырялся под забором и не хотел меня понимать…"
"Конечно, это его родина", — продолжал рассуждать Сашка, — "И это — его судьба… Он честно выполняет своё призвание… И в этом он свят… Поэтому к нему едут люди, чтобы посмотреть, как на достопримечательность… И ведь, наверное, он это понимает… Ведь, многое создано напоказ, как в музее… Тогда где же суть? Где та экзистенция, о которой говорит Бердяев?.. Надо же такому случиться: в таком захолустье я обнаружил для себя нечто: "Философию Свободного Духа"! Содержание абсолютно противоположное форме и быту, в которых эта книга неизвестно как оказалась… Кто-то, видно, хотел патеру что-то сказать этой книгой… Но его дух не воспринял творческой религиозности русского философа… Или он просто его не понял?.."
Он вспомнил, что гуляя, они далеко ушли от посёлка. И на обратном пути их подвёз на телеге какой-то пьяный беззубый мужик. Мужик поглядывал на Люду, и матерился по-русски. Обитые железным обручем колёса телеги подскакивали на булыжниках, которыми, будто специально, вопреки здравому смыслу, была посыпана хорошо укатанная дорога. От такой езды мозг внутри черепной коробки трясло вверх и вниз, и разговаривать было опасно, потому что можно было нечаянно откусить себе язык.
Пьяному же мужику всё было ни по чём. Он что-то говорил по-литовски, понукал вонючую лошадь. И хотя ехали лишь немногим быстрее, чем шли до того, тем не менее, путникам не хотелось отказываться от услуги мужика и экзотики езды, далёкой от поэзии…
Много позже, читая Пастернака, Сашка подметил, что художник тоже, наверное, ездил на телеге по такой же дороге и вовсе не из головы взял аналогичный эпизод в своём известном романе.
Поезд стучал колёсами, покрывая километры и Москва становилась всё ближе и ближе, а мысль будто бы отторгалась городом от экзотического хутора всё более и более. И вот, она уже перепрыгнула в Каунас, куда Саша с Людой вчера вернулись от патера на том же автобусе и остановились у одной литовской полячки, старой девы, по имени пани Ванда, адресом которой их снабдил Санитар.
К удивлению Саши в доме пани Ванды проживал Анатолий. Оказывается, он бросил Завод, оставил Соню ради высокой цели: переехав в Каунас, он усиленно готовился для поступления в Рижскую Духовную Семинарию. Его комната, которую пани Ванда сдавала ему бесплатно, была завалена богословской литературой. По-видимому, в Каунасе он нашёл круг единомышленников, и его хозяйка, будучи одной из них, служила ему, чем могла, подобно Марфе.
Люда была очень удивлена тому, что Саша был знаком с Анатолием. На её лице он заметил даже некий знак уважения за это. Ему было немного смешно, что такие внешние обстоятельства могут так сильно воздействовать на людей, как она.
"Что это?" — спрашивал он себя, ворочаясь на полке. — "Знак власти? Восхищение перед тем, что у меня есть какие-то тайные знакомства с людьми, из других городов. Если оказавшись случайно, где-то в Литве, я вдруг встречаю знакомого человека, который живёт чуть ли не на полулегальном положении и готовится стать священником, то, наверное, у меня ещё много подобных связей… Не подобно ли это тому же восхищению перед "запретным плодом", что испытывала она от связи со шведом? Не этим ли самым "тайным" и "неопределённым" восхитился и я, вступив в Орден? Как легко, однако, можно манипулировать людьми, используя случай, иезуитскую мысленную оговорку, двусмысленность, рассчитывая на то, что человек поверит в большее, чем есть на самом деле, привяжется к тебе, станет слушаться, подчиняться, исполнять твою волю…"
Среди литературы у Анатолия оказалась ксерокопия перевода книги Дейла Карнеги, с грифом: "Для внутреннего пользования партийными и руководящими работниками". Книга называлась: "Как приобретать друзей и оказывать влияние на людей". За ночь Саша прочёл её и для памяти даже сделал выписки тезисов.
А утром проверил один из трюков американца на Людочке.
Обычно, она начинала спорить, когда Саша делал ей какое-либо замечание. А он чувствовал себя вправе делать ей нравоучения, полагая, что в этом-то как раз и заключается его миссия, на которую его послал Санитар в путешествие с неофиткой: учить её: "как надо". К тому же она часто раздражала его своими "нелогичными", как ему казалось, поступками и манерой поведения.
И вот, наутро, он вошёл к ней в комнату, чтобы разбудить, и увидел, что девушка уже проснулась, но лежала в постели и читала Новый Завет.
Он хотел было выдать целую тираду: "Нас ждёт пани Ванда на кухне. Ты же знаешь, что должна придти какая-то девушка, которая поведёт нас на экскурсию по Каунасу. Анатолий тоже уже на кухне. Почему ты ещё в постели? Вставай быстрее!"
