— А я тебя вижу? — Марина неожиданно вспылила. — Это начальники тебя видят, да твои бабы у которых ты ночуешь, когда говоришь мне, что уезжаешь в очередную командировку. Мне всё это надоело. Доверие моё закончилось. То доверие, о котором ты говорил — помнишь? Или уже пропил всё… с бабами прогулял?..
В глазах Антона помутилось. Ведь всё теперь по-другому, а именно сейчас семья рушилась вот как это бывает. Эта гнусная ложь обрушилась всей тяжестью, не позволяла подняться. Слушать было невозможно. Земля зашаталась. Он потерял самообладание, резко вскочили, выкинув вперёд руку, схватил жену за горло:
— Заткнись, слышишь, заткнись! — зашипел он. Чувствуя, как закипает ненависть до шума ушах. Ещё слово, и я задушу тебя прямо здесь! Ведь ты ничего не понимаешь, ни-че-го-шеньки не знаешь, что творится вокруг. Точно курица, сидишь в своём гнезде. Ту-пая, га-дка-я…
Антон толкнул жену на стул, и та села, потирая горло, с испугом в глазах изумлённо глядя на мужа — такое случилось впервые.
— Как же ты… как же ты можешь работать в милиции? — зашептала она. — Ведь там разбойники, садисты, убийцы, а ты… ты — совсем не сдержанный…
— Я несдержанный? Ты знаешь, как я работаю? Ты хоть раз спросила, что мне приходится делать на службе? Я, подполковник, оперативник по особо важным делам! Да я настоящих отморозков, ублюдков пальцем не тронул, потому что мне на них наплевать. Понимаешь? Насрать на их слова, на их насмешки и угрозы. А ты… ты пользуешься тем, что я беззащитен перед тобой. Без-за-щи-тен!
И как ты этого не понимаешь? Только ты можешь вывести меня из себя, потому, что я тебя люблю.
Понимаешь — люблю! Люблю тебя и детей… Моё сердце всегда распахнуто перед вами и нет у меня защиты от ваших слов и обид. Только перед вами я беспомощный. А ты, женщина — это чувствуешь и пользуешься этим. Как это подло! Какая же ты мразь всё-таки!..
Душу Антона залила обида, глаза наполнились слезами, и он пошёл в ванную комнату. Включил холодную воду и, наклонившись, подставил голову под струю воды, стал обливать лицо. Неожиданно от этого проникающего холода ощутил огромную всепоглощающую вину, обида превратилась в горечь. Он сам виноват, что выбрал такую работу. Что всецело отдаётся ей и не может отодвинуть — оставить немного времени для семьи. Он бы и рад, но как это сделать? Как? Кругом свистят пули, происходят взрывы, и он в центре этого поля боя, где всё гудит, грохочет и полыхает. Засосало под ложечкой.
Если бы за столом сразу не было детей, он, наверно, сумел попросить прощения, обнял бы Марину и пообещал, что будет более внимательным. Тем более что теперь по причине разработки «Белой стрелы» ездить в командировки перестал.
Но этот переезд в Финляндию! На кухне сидели его парни — будущие мужчины, защитники. Как долго продлится эта война, и не придётся ли им встать в строй, чтобы защищать людей, не дать окончательно разворовать страну. Не может же он извиниться за то, что делает эту тяжёлую работу, за то, к чему обязывает его долг.
Из ванной он вышел уже спокойным. Заглянул на кухню, где жена снова была с детьми.
— Я никуда не поеду, у меня служба, — глухо произнёс Антон. Есть расхотелось, и он решил лечь спать натощак.
…В разработке неожиданно наступило затишье. Пейджер молчал. Куликовы тоже не отзванивались. Антон с Николаем начали беспокоиться. Занимались аналитикой, устанавливали связи преступников, места жительства. Ездили в жилконторы, паспортные столы, получали фотографии.
Утром после совещания Шапкин оставил их у себя в кабинете:
— Появились зацепки. Скрывшийся киллер оставил камуфляж с номером, автомат Калашникова югославского производства с глушителем и оптикой. Помимо прочего на окне изъяли волосы, надеюсь, его. Уже всё на экспертизе. Нам дали ещё одну точку — подключили телефон Пчёлкина.
Сразу появились несколько фамилий, явно криминальные связи, надо проверить по всем учётам и направить установки.
Шапкин протянул листок с рукописными записями. Гордеев тут же сел за компьютер, начал проверять.
Через некоторое время обернулся:
— Так они почти все проживают в военных городках Сертолово и Сапёрное. Наверно, бывшие вояки или действующие.
— Выписывай на них задание, пусть проверяют кто такие, — скомандовал Шапкин и вышел из кабинета.
Антон сел за свой стол. Не переставал вспоминать разговор с женой на кухне. На душе было муторно. Прошло уже несколько дней, но жена не упоминала о переезде. Быть может, случившаяся ссора заставила её передумать? Или, в ответ на его реакцию — затаилась?
Антон не привык делиться своими проблемами, как другие сотрудники — всё носил в себе. Что делать? Марина и дети собираются за границу.
Может, ребята и не захотят, если с ними поговорить, рассказать, что в стране временные трудности, остаться жить втроём. Да они и сами всё видят! А кто их будет кормить, обстирывать, если я постоянно на службе? Хорошо, что не мечтают пока о финском гражданстве. Хотя кто их знает?
