- Твой отец носил это кольцо на пальце? Или на шее, повесив на цепочку?
- Он не носил, а оставил на сохранение моей матери.
- Твоей матери? Надо же! А она что на это сказала?
- Она была не очень довольна, - вынужденно признался Влад.
- Вот видишь! - воскликнула Эржебет. - Нас, женщин, в таких делах не проведёшь. Мы обо всём легко догадаемся. Мы сразу чувствуем, где есть любовь. Получается, твой отец много лет продолжал помнить ту даму.
- Нет, - продолжал настаивать княжич, - отец не любил ту даму, он любил мою мать.
И вдруг гость понял, о чём должен рассказывать, чтобы хозяйке замка и остальным женщинам сделалось интересно. "Если им так хочется услышать красивую историю о любви, то пусть слушают", - решил Влад и рассказал про своих родителей. Рассказал, как его отец ездил свататься в Молдавию, и как мать схитрила во время сватовства, притворившись, что умеет стирать, шить и готовить. Рассказал княжич и про то, что случилось после смерти дедушки Мирчи, и как тревожилась мать, пока отец вынужденно "гостил" у турков. Речь также зашла о семейном обычае, появившемся после второго отцова возвращения, когда мать на радостях не смогла удержаться на ногах:
- Тогда отец решил, что в следующие разы будет извещать о своём приезде заранее.
Пока длилось повествование, слушательницы успели окружить Влада со всех сторон. Сёчке попросила служанок перетащить её кресло из дальнего угла зала и поставить рядом с креслом Эржебет. Сами служанки уселись справа от княжича на ковёр, а две, которым не хотелось сидеть за чужими спинами, приволокли откуда-то медвежью шкуру и устроились слева. Женщины, принадлежавшие к свите Эржебет, то и дело ёрзали вместе со стульями, занимая более удобное положение. Ласло плюхнулся на пристенную лавку в некотором отдалении и болтал ногами. Он особо не слушал, но и не мешал.
Шуту Пустозвону безжалостно указали на дверь, поэтому посторонние звуки не отвлекали княжича. Лишь иногда раздавались короткие вопросы и возгласы:
- А она? А он? А дальше? Вот жалость! Правда? Ах! Ой, как же замечательно! А дальше? А она? А он?
Через некоторое время после начала повествования Влад поймал себя на том, что смотрит не на лица, а на то, как слушательницы дышат. Это было хорошо видно в вырезах платьев и помогало понять, что из рассказа особенно понравилось. Если Влад видел, что слушательницы начинали дышать часто, то говорил обстоятельнее, с подробностями, а если видел, что все успокоились, то ускорял повествование.
Конечно, княжичу нравилось, что его слушают, но где-то в глубине души он жалел, что не может повторить всё слово в слово, как рассказывал отец. Поведение слушательниц властно диктовало, про что говорить, а про что нет, поэтому приходилось многое пропускать и выбирать только то, что касалось любви. Эржебет и остальных не тронули бы рассуждения, что братья должны жить в мире, и рассказы о турецких нравах не имели бы успеха. Даже про отцовский побег к грекам, случившийся во время осады Константинополиса, пришлось поведать очень-очень коротко. "Вот ведь женщины! - думал Влад. - Им не интересны ни мудрость предков, ни дальние странствия, ни война, а только любовь, любовь, любовь и то, что вызывает эту любовь".
Влад вдруг понял, как родилось утверждение, что у женщин мало ума - конечно, мало, если ум этот сосредоточен только на одном предмете. "Наверное, - думал княжич, - женщины и сами догадываются, чем обделены, поэтому больше надеются не на свою голову, а на свою наружность. Они придирчиво выбирают платье, как птицы-сороки слетаются к лоткам с побрякушками, придумывают себе всё новые и новые пояса..."
Догадки о женских украшениях и поясах посетили Влада внезапно, но ему некогда было размышлять над этим всерьёз. Совсем некогда. Он ведь продолжал повествование - рассказывал, как родителям пришлось бежать из Тырговиште, и про обидчивого короля Жигмонда, и про то, как мать ходила к королю просительницей. Княжич даже поведал кое-что про жизнь в Сигишоаре и про вечерние рассказы:
- Отец говорил, что всё это предназначено мне и моему старшему брату для поучения, но я думаю, дело было не только в поучении. Отец рассказывал о давних временах и просил мою мать тоже рассказывать, потому что хотел напомнить ей и самому себе, на чём держится любовь.
Влад упомянул о том, что мать предпочла бы жить в Молдавии, но ради сохранения супружеского счастья поселилась в Венгрии. Он упомянул также о настенной картине, которая теперь, наверное, была закрашена новыми хозяевами жилища. Княжич упомянул всё, что мог вспомнить, но после историй о Сигишоаре рассказывать стало нечего:
- Когда отец сделался государем, то сам привёз мою мать в Тырговиште. Вот, пожалуй, и всё...
Слушательницы одна за другой вздохнули.
- А где твоя мать сейчас? - взволнованно спросила Эржебет.
Рассказчик не понял, почему его спрашивают об этом:
- Мать умерла.
- Ах да... конечно... - спохватилась жена Гуньяди. - Что же это я... Ведь та молодая женщина с грудным ребёнком, которая приехала с тобой, она же твоя мачеха...
