Ответов не было. В памяти не нашлось даже отрывков из священных текстов, подходящих по случаю. Влад всё вспоминал, что в этих текстах сказано о предательстве, но княжичу вспомнились только слова Бога, обращённые к Каину: "Где брат твой?" В этом вопросе было скрыто столько укора, ведь Бог, спрашивая Каина, уже знал ответ! Однако Влад, вспоминая эту библейскую историю, думал не об убитом брате Каина, а о своём убитом брате.
"Вот поставьте передо мной этого Гуньяди, который набивался мне в дяди! - мысленно кричал Влад. - Я спрошу этого подлеца, которого считают героем и защитником христианства. Я спрошу его: "Где брат мой!?" И вот тогда посмотрим, что же Гуньяди мне ответит. Пусть ответит, почему мой брат умер без покаяния. Пусть хотя бы ответит, где его могила. Где она? Смогу ли я её отыскать, если хоронившие не озаботились начертать на ней имя?"
Через некоторое время, снова оказавшись в Румынии, Влад старательно вызнавал подробности гибели своего отца, старшего брата и тех немногих бояр, не запятнавших себя предательством. Влад расспрашивал всех, кого нашёл, и узнал много, но получившуюся историю мог бы пересказать за несколько минут. Историю последнего отцовского похода и последующей смены власти никак не удавалось растянуть и рассказать в подробностях даже самому себе. "Наверное, дело в том, что плохие вести сваливаются на человека, как бревно, - думал Влад. - Раз - и узнал. Никто не поделит это бревно на щепочки и не станет бросать по одной. Нет - лови всё сразу. И потому история гибели моего отца и моего старшего брата навсегда оказывается для меня краткой".
Со временем у истории появились добавления. Например, добавление о том, что мачеха Влада, брэилянка Колца, овдовев, поступила согласно традиции - постриглась в монахини. Она стала инокиней Ефросиньей, со временем сделавшись игуменьей, а её малолетний сын, приходившийся Владу братом и тёзкой, некоторое время жил при матери, затем оказался в мужском монастыре, затем был пострижен, но не вынес монашеской жизни, сбежал из обители и отправился странствовать по свету.
Со временем выяснилось и то, что Сёчке, овдовевшая благодаря стараниям своего брата Яноша, вышла замуж вторично и на радостях решила выдать замуж всех своих шестерых служанок, дав им хорошее приданое.
Да, со временем добавления появились, но в Турции Влад ещё не знал их. Княжичи продолжали жить у султана, зная только то, что услышали в тронной зале.
"Как же странно, - думал Влад. - Когда человек умирает, за смертью следует отпевание, похороны, период скорби. А здесь, при дворе султана, жизнь течёт так, будто ничего не случилось. Даже уроки турецкого языка для меня с братом продолжаются, как обычно. Неужели, ничего так и не изменится?" Этот вопрос семнадцатилетний княжич тоже обратил к Богу, причём без особой надежды на ответ, однако в одну из ночей кое-что изменилось - выпал снег, и выпал он совсем не так, как обычно случалось в Эдирне, когда белый пух, едва успев прикрыть землю, тут же таял. На этот раз всё случилось совсем по-другому, и турки говорили, что давно такого не помнят, ведь снега навалило почти по колено.
Влад не видел, что случилось ночью, но, проснувшись поутру, тут же сощурился от неожиданно яркого белого света, разлившегося по всей комнате и вытеснившего серый полумрак. Княжич вскочил и, посмотрев в окно, увидел, что весь внутренний двор, длину и ширину которого он столько раз измерил шагами, не находя оттуда выхода, завален снегом. Под сугробами скрылись мощёные дорожки. Ветви двух деревьев, всё так же росших во дворе, потяжелели и наклонились, а навес, выстроенный под одним из деревьев, будто взвалил на себя целую перину. В довершение чуда, снег даже не думал таять, а с неба продолжали сыпаться всё новые и новые пушинки, падая медленно, тихо и красиво.
Малолетний Раду, увидев это, едва позволил слугам укутать себя потеплей - сразу выскочил на улицу. Он бегал по двору, увязая в сугробе, и забыл обо всех бедах:
- Братец! Смотри!
Поняв, что снег ещё и липкий, младший княжич принялся лепить снежную бабу, пусть даже не имея рукавиц.
- Влад, иди сюда! Ну что же ты! - кричал Раду, видя, что старший брат, тоже вышедший во двор, просто встал возле дверей и ничего не делает.
Раду слепил снежок и запустил в брата, чтоб подзадорить. Мальчик особо не целился и поэтому не попал, а Влад собрался было наклониться, чтобы тоже слепить снежок и запустить в брата, но вдруг поймал себя на мысли, что не хочет, и что детский задор стал ему чужд.
Семнадцатилетний княжич, скорбевший по отцу и по брату Мирче, с удовольствием отвлёкся бы от своей скорби, развеялся бы как-нибудь, однако игра в снежки теперь не казалась таким весёлым занятием, как в прежние времена. Она не могла увлечь настолько, чтобы подарить временное забвение, которым сейчас наслаждался Раду.
