В ноябре Гили ушла от папы. Они не скандалили, не ссорились, и даже особых разногласий у них не было, потому что папа всегда с Гили соглашался (что было невероятно – с его-то упрямством!). Просто в один прекрасный день она сообщила папе, что не может больше с ним жить, ей важно развиваться как личность, а папа уже давно не развивается и вряд ли к этому способен. И стала собирать чемоданы. Остолбеневший, убитый горем папа молча наблюдал за тем, как она складывает свои вещи, не упрекая, не уговаривая, пытаясь отчаянно найти что-то, за что можно ухватиться, какой-то жест или слово, способное Гили остановить, и вдруг понял, что то, чего он ищет, не существует. И заплакал. Тогда Гили обняла его и сказала: «Тебе кажется, что ты меня любишь, но на самом деле ты любишь не меня, а некий образ, который сам же и создал. У нас было много хорошего, и ты всегда будешь в моем сердце, но так лучше, поверь». «А как же Гай?» – сдавленным голосом спросил папа. «При чем тут Гай? Наши отношения – это наши отношения, а Гай – это Гай, мы как были его родителями, так и остаемся. Я постараюсь снять квартиру недалеко, чтобы он продолжал ходить в тот же садик. Кстати, пора его забирать. Ты поезжай за ним, а я дособираю вещи и поеду к родителям. Пусть он пока поживет с тобой: тебе это нужно, а то ты совсем расклеишься…» «Но я… но я… – папа стал заикаться, – я же никогда с ним так надолго не оставался… Я ведь даже омлет приготовить не могу…» – «Так самое время научиться! Иначе как ты будешь потом забирать его к себе? Или ты планировал отделаться походом в “Макдоналдс” раз в две недели? Зээв, ты сейчас не можешь это оценить, но наше расставание – лучшее из того, что с тобой случилось, у тебя наконец появился шанс стать отцом!» Вот так пересказал мне эту сцену папа, слово в слово. И, зная Гили, я уверена, что все было именно так.
Папа позвонил тем же вечером – спросить, как варят макароны. И когда я удивленно спросила, зачем ему понадобились эти знания, он не выдержал и все вывалил, вставляя после каждой фразы восклицание: «Прости, но мне больше некому рассказать! У меня осталась только ты!» Вообще-то, хотела я сказать, у тебя есть еще родители, сестра, брат, с которым ты двадцать лет не общаешься, многочисленные приятели и коллеги… Но тут же сообразила, что ни с кем из них он не мог бы говорить о Гили, и поняла, что он прав: в каком-то смысле у него осталась только я. Тогда я спросила:
– А что делает Гай? Ты это все при нем рассказываешь?!
– Нет, – вздохнул папа, – я сделал ему бутерброд и включил мультики.
– Ну хоть бутерброд ты умеешь делать, пап! Это уже кое-что…
– Не издевайся, – мрачно сказал папа и вдруг завопил: – Ой! У меня вода вскипела и залила всю плиту. Почему ей не сидится в кастрюле, а?!
Я посоветовала уменьшить газ и посолить воду, но поняла, что он не слушает. Мое подозрение подтвердилось, когда папа перебил меня:
– Как я буду без нее жить? Я безумно ее люблю. И как я буду жить один? Я никогда не жил один!
– А до мамы? Ты что, так долго жил с бабушкой и дедушкой?
– Я снимал квартиру с Хаимом, моим армейским другом, и он занимался всеми этими… ну там готовкой, стиркой…
– Понятно.
– Доченька, скажи мне что-нибудь хорошее, ободряющее, приятное.
Я не знала, что сказать, и ляпнула первое, что пришло в голову:
– Я начала читать «Братьев Карамазовых». – И после долгой паузы добавила: – Мне нравится. Очень.
На следующий день я набрала номер Гили, волнуясь больше, чем волновалась, когда звонила Томэру.
– Мишка! Я знала, что ты позвонишь. – Голос Гили был ровный и веселый. – Ты на меня сердишься? Очень?
– Нет… но просто… папе плохо, он страдает.
– Это закономерно.
– Ему правда плохо. И он не справляется с Гаем.
– Пусть преодолеет себя, иначе так и будет не справляться. В конце концов, Гай не младенец, ему два с половиной года. Пусть Зээв учится…
– Но он так переживает из-за того, что ты ушла…
– Послушай, Мишка, ты очень хорошая дочь. Слишком хорошая. Ты не несешь ответственности за своих родителей. Перестань заниматься своим папой и его любовными драмами: он взрослый, он справится. Тебе почти шестнадцать, самое время для собственных любовных драм. Кстати, как твои дела с Томэром?
– Но…
– И еще одно: наших с тобой отношений это никак не касается. Ведь правда? Мы же останемся подругами? Ты всегда можешь мне звонить, по любому поводу, даже среди ночи, не сомневайся.
– Спасибо, Гили, я очень это ценю, – сказала я сухо, отметив, что впервые позволила себе по отношению к ней сарказм. И повесила трубку.
