А когда мы ехали домой, почему-то вспомнила об этом злосчастном поступлении в «Тельма Елин»: как, нацепив на себя старый платок бабушки Розы и заучив самый лучший, самый новый ивритский перевод, я заламывала руки и бубнила, обращаясь почему-то к главному в комиссии: «Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила…» А потом после фразы «Я не знала, что делать с руками…» долго смотрела на свои ладони, демонстрируя их комиссии и надеясь, что они заметят, какие у меня красивые кисти рук и пальцы (единственная часть тела, которая мне в себе нравилась). Затем опять бубнила: «Я – чайка. Нет, не то…» – и выдержала такую паузу, как будто забыла текст, а под конец, все еще обращаясь к главе комиссии, бодрому, но почти спящему старичку, который аж подскочил, когда я вцепилась в его руку и завопила: «Я теперь знаю, понимаю, Костя… Умей нести свой крест и веруй!» Глава комиссии выдернул руку, и я поняла, что он ни капельки мне не верит, а тетенька слева от него с желтым никотиновым лицом поморщилась, когда я напоследок закрыла себе платком лицо, как вуалью. (Потом, получив письмо с отказом и горько рыдая, я не раз спрашивала себя, какой черт попутал меня выбрать для экзамена именно этот монолог, который я не понимала и не любила, вместо чего-то современного и комического, ведь все говорили, что я смешная, почему мне так хотелось играть именно драму? Почему мне всегда хотелось не того, что давалось легко, а того, что не давалось вообще или с трудом?..) Вспомнила, и почему-то стало стыдно перед Томэром, хотя это было почти два года назад, и с тех пор я расхотела становиться актрисой, да и Томэр про это ничего не знал, хоть про что-то я догадалась не рассказывать…
Томэр не перебивал моих мыслей, мы оба молчали. Когда он высадил меня у дома и вместо поцелуя потрепал по щеке, как ребенка, я подумала: может, он для этого и взял меня с собой, чтобы я раз и навсегда поняла, какая между нами пропасть?..
В следующие дни я ему не звонила, но от Офира случайно узнала, что Томэр должен приехать на Суккот, не на всю неделю, конечно, но на два последних праздничных дня. А случайно я узнала, потому что Офир, казалось, был не в курсе моих странных отношений с его братом; по крайней мере он не подмигивал многозначительно при встрече или при упоминании Томэра (а упоминал он его по-прежнему на каждом шагу) и вел себя как обычно. Зато я стала невольно искать его компании: теперь даже в надоедливых монологах про армию я находила интерес, потому что это напоминало мне о Томэре, не говоря уже о том, что Офир был
Точной даты приезда Томэра я не знала, но со второй половины каникул стала ждать звонка. Он все не звонил, и я решила: возможно, его все же не отпустили. Потом появилась навязчивая мысль: а что, если он потерял мой номер, а еще раз узнавать его у Офира не хочет? Неужели из-за каких-то дурацких принципов пропущу шанс увидеть его? В последний день каникул я не выдержала и набрала мобильный Томэра. Он признался, что дома, и сразу стал оправдываться: дела, родственники замучили… И сразу в своей шутливой манере спросил, не ясновидящая ли я, потому что как раз собирался позвонить и предложить погулять. Я страшно разозлилась и нарочито холодным тоном сказала, что мне некогда и у меня планы на вечер, просто хотела узнать, как у него дела и жив ли он. Последнее, конечно, было лишним, но я не удержалась. Томэр прекрасно уловил мой сарказм и сразу ответил: «О, насчет этого не волнуйся, если что, узнаешь из газет». Я повесила трубку и разрыдалась.
На следующей неделе Томэр позвонил как ни в чем не бывало – поддразнивал, называл зверьком и полностью растопил, спев песню
