Я, конечно же, соврала: я очень сердилась. И мое сердце было разбито почти так же, как папино: я не очень верила в то, что сказала Гили. Она молодая, она еще наверняка выйдет замуж, а даже если нет, кто я ей – дочка бывшего мужа? Сестра сына? Что нас теперь связывает? И еще неизвестно, как посмотрит папа на наши отношения. А ведь Гили стала для меня незаменимой, особенно с тех пор как умерла Рони. Она была первой, кому я все рассказывала, главным моим слушателем и советчиком. По сути, Гили была моей лучшей подругой, и поняла я это только в момент, когда потеряла ее.
Мой день рождения 1 декабря пришелся в этом году на начало ханукальных каникул. Я старалась не позволять себе думать о том, как Томэр поздравит меня, хотя несколько раз специально упоминала об этом в надежде, что он запомнит. Но, конечно же, иногда я «отпускала» себя и вовсю фантазировала, как Томэр устроит сюрприз – придет, повезет куда-то, желательно на пляж, и мы будем целоваться на фоне израильского зимнего заката, и тот наш разговор в машине, конечно, не имеет значения, когда есть настоящие чувства, а они есть, с его стороны – тоже, несомненно, он просто сопротивляется… Но Томэр не приехал. Он написал шутливый, легкий, очаровательный имейл, довольно нежный, но я уловила в нем некоторую снисходительность, как будто он писал любимому, немного капризному ребенку. Помимо всего прочего, он желал мне любви – эту фразу я прочла раз двадцать недоумевая. Он желает мне любви с ним? Но в таком случае он бы выразился иначе… Получается, он желает мне любви с кем-то другим – отфутболивает меня, хочет отделаться, но изящно, элегантно…
Я ожидала, что Томэр устроит сюрприз, но сюрприз устроил Бэнци. Мы не разговаривали с Йом-Кипура, и в любое другое время я бы насторожилась, что так долго в ссоре со своим лучшим другом, но переживания, связанные с Томэром, притупили горечь ссоры с Бэнци… И вот в девять утра меня разбудил звонок с неопознанного номера: мужской голос с ужасающим русским акцентом просил к телефону Мишель Аронсон, чудовищно коверкал язык и придумывал фантастические грамматические конструкции. Мне потребовалось минут пять, чтобы понять: это звонит Бэнци, – а когда я узнала его, он гомерически расхохотался, и тут же раздался звонок в дверь (оказывается, все это время он стоял под дверью). Бэнци ухмылялся. Вручил мне букет, составленный из моих любимых молочных шоколадок
– Когда Карамазов умрет, я этого не переживу. Он последнее… Последнее, что у меня осталось от того времени… Карамазов – это целая эпоха. И никто меня не любит так, как это существо.
Я ожидала, что Бэнци меня обнимет, как он это делал раньше. Но он просто сказал:
– Ничего, Карамазов – крепкий старичок, протянет еще.
О прошлой ссоре Бэнци тоже не упоминал (как и всегда после примирения) – и на том спасибо.
Хотя я радовалась визиту Бэнци и нашей возобновившейся дружбе, но все ждала Томэра и волновалась, представляя, что случится, если он придет и будет неловкая сцена (Томэру я про Бэнци не рассказывала, как будто его не было, хотя сама не понимала почему). Бэнци, который хорошо меня знал, не мог не заметить моего напряженного отстранения и в конце концов не выдержал и спросил:
– Ты кого-то ждешь?
– Нет, – неуверенно сказала я, а потом вдруг невольно улыбнулась. – Может быть…
Бэнци иронично поднял вверх левую бровь – знакомый и родной жест.
– Это тот, о ком я думаю, чье имя ты запретила мне упоминать? Прямо Волан-де-Морт из «Гарри Поттера» – точно, теперь я так буду его называть… Ладно, ухожу, а то ты меня сейчас укусишь и я заражусь бешенством…
