Зато Цахи, наш неофициальный лидер, оценил мой талант рассказчицы и впервые за полтора года знакомства стал не только меня замечать, но и подкатывать ко мне, причем при всех, не стесняясь, как человек уверенный, что он не может не понравиться. Но даже если бы не было Томэра, шансы Цахи приближались к нулю. С сережкой в ухе и еще одной на брови, в кожаных куртках зимой и в шароварах и шлепанцах летом, он выглядел скорее как типичный ученик «Тельма Елин», куда когда-то я так мечтала попасть, но был совсем не в моем вкусе, а его самоуверенность и развязность меня только раздражали: ровесникам я эти качества не прощала. От ухаживаний Цахи я отшучивалась или делала вид, что не понимаю, но Цахи все равно оскорбился – он не привык к отпорам, даже мягким, и его ухаживания переросли в колкости. Очевидно, даже это смогло послужить поводом для неприязни и зависти со стороны одноклассниц – недолго думая, они перестали со мной здороваться и замечать меня, обосновывая тем, что я возгордилась и вообще снобка. Сохраняла нейтралитет одна Дана, невысокая полноватая хохотушка, непритязательная и добродушная. Из всего класса я могла общаться только с ней… Но мне было все равно. Класса для меня практически не существовало.
В последние недели – после ханукального визита – я опять начала звонить Томэру, но не дозванивалась. Утешала себя тем, что он в такой зоне, где не ловит, хотя он никогда мне такого не говорил. Томэр не перезванивал, а звонил, когда вздумается, – по настроению, всегда, когда я этого не ожидала. В длинные промежутки между нашими разговорами я писала письма и фантазировала о его жизни на базе по той скупой информации, которая была мне известна. А когда очень сильно скучала, читала «Братьев Карамазовых». Я уже дочитала книжку и теперь читала по второму кругу, так же медленно, как и в первый раз, будто надеясь, что в конечном итоге я там что-то разгадаю или пойму – про Томэра и наши отношения. На этот раз внимательнее всего я приглядывалась к линии Лизы и Алёши – конечно же, из-за той давней реплики Томэра, будто я похожа на Лизу. Правда, сам Томэр был совсем не похож на Алёшу, но тем не менее малейшие нюансы их отношений волновали меня, цепляла и эта история (мягко говоря, далеко не главная в романе), и странная, неуравновешенная, но очень цельная героиня.
Ни про Томэра, ни про наши отношения я так ничего и не поняла, зато, кажется, стала лучше понимать папу и его увлечение Достоевским. Ведь в этом романе все не просто сложно, а невероятно, архисложно: персонажи говорят совершенно разные вещи, и каждый страшно убедителен, и не понимаешь, кого поддерживает автор, а иногда один и тот же персонаж говорит разное, противоречит себе – и всегда горячо, искренне. А для папы все было однозначно и просто: несмотря на философов, которых он читал, на всю мировую литературу и русскую в частности, он легко мог разложить все по полочкам, поделить на черное и белое, объяснить последовательно и логично. А как только не мог, сразу терялся и злился. Такой у него склад ума и характера. Но я догадалась: наверно, сначала он стал заниматься Достоевским, чтобы массивную сложность и противоречивость этого писателя тоже разложить по полочкам, разобрать на детали, распутать. Но чем больше он пишет литературоведческих книжек, тем яснее понимает, что упростить Достоевского и примирить связанные с ним парадоксы он не сможет, и пытается заново – то с одной стороны, то с другой. И незаметно, вместо того чтобы упростить Достоевского, усложняет свою жизнь. В хорошем смысле усложняет. Делает более пестрой, не такой черно-белой, находит всё новые серые тона и полутона. Папе тяжело это дается, но сдаваться он не намерен. Усложнение жизни, несмотря на тягу к упрощению, – папина добровольная миссия, его путь героя, вероятно, даже религия.
Сушу феном Майкино летнее платье, которое особо понравилось, а Майка дико на меня смотрит: совершенно неоправданная трата электричества, когда за окном такая жара. Однако вещи, вывешенные на просушку час назад, все еще не высохли, не говоря уже о тех, которые висят на стульях… Майка нервничает и раздраженно бормочет: «Та-а-ак, купить новый чемодан я уже не успею…» Пытаюсь заболтать ее, чтобы отвлечь, и говорю:
– Знаешь, когда я думаю про этот год, понимаю одну вещь: иногда то, что кажется плохим, оказывается хорошим. И наоборот… Возьми хотя бы папу. Гили оказалась права: с тех пор как она от него ушла, он много чему научился. Готовить, например, и всякое такое. И гораздо больше времени с Гаем проводит…
– Гораздо больше времени? Гай практически только с ним и живет, а эта твоя Гили всюду шастает, свободная не только от мужа, но и от ребенка…
– Но ведь было все ровно наоборот. И с Гили, и с мамой… Так что это в каком-то смысле справедливо. К тому же папа не страдает. Из-за Гили, конечно, страдает, но… Гай стал для него важней, чем Достоевский, такого с ним еще не случалось…
– Может быть, Мишка, может быть… – Кажется, Майка меня не слушает.
