– Когда Гили ушла от папы, мы все думали: какой кошмар! А оказалось, это к лучшему. Точней, папа изменился к лучшему. Понимаешь? Иногда плохое и хорошее – это одно и то же.
– Далеко не всё, – говорит Майка, – не всё…
И я знаю, о чем она думает.
В январе умер дедушка. Не дедушка Сёма, а другой, папин папа. Собственно, я никогда его за глаза дедушкой и не звала, так и говорила: папин папа (а про бабушку – папина мама), а в глаза называла обоих по имени: Фима и Галя. Мы редко виделись, несколько раз в году, и на наши отношения всегда влиял папин застарелый конфликт с ними, а папа еще и уверял меня, что они гораздо больше любят других внуков, детей папиного брата Гершона. Я не особо переживала, это понятно и неудивительно: тех внуков папины родители видели ежедневно, они их вырастили. А у меня были баба Роза и деда Сёма – они главные бабушка и дедушка, а папины родители – это папины родители. Но как только папин отец умер, он сразу стал дедушкой. Именно так папа об этом сообщил. Он позвонил и сказал: «Дедушка умер». Не «мой отец», не «Фима», а именно «дедушка».
Никто этого не ожидал, включая меня. Я все эти годы боялась за дедушку Сёму: он гораздо старше Фимы, у него куча болячек. А умер дедушка Фима. Внезапно, от разрыва аорты. У папы по телефону был странный голос. Он не мог переварить эту новость. «Мне казалось, впереди еще много времени, – признался папа, – что мы успеем все наладить, что я смогу его простить… А теперь он умер, и я понял, что давно простил и что прощать было нечего, но сказать ему об этом уже не смогу…» «Поплачь, папа, поплачь, тебе станет легче», – сказала я, мне было его страшно жалко: сначала уходит Гили, а теперь – такое. И папа признал, что был не прав, – это означало очень высокую степень потрясения, никогда раньше я не слышала от него ничего подобного.
А потом были похороны. Не в том поселении, где жили Фима с Галей, – там не было кладбища, – а в Иерусалиме. До этого я была только на похоронах Рони и до сих пор вспоминаю этот день как один из худших в моей жизни. Но похороны дедушки не были настолько трагичными, просто невероятно эмоциональными и событийными, и этот день, как ни странно, связан у меня с хорошими воспоминаниями. Когда я думаю об этих похоронах, они кажутся мне сном, несуществующим фильмом двойного авторства – Феллини и Вуди Аллена…
Во-первых, все встретились. Буквально все. Мама встретила Гили, мы все встретили Гершона и его семью… Гершона я сразу узнала: он похож на папу, только меньше седых волос, и он гораздо веселей. Я представляла его совсем другим: хмурым, серьезным, – но оказалось, что у него, наоборот, самый легкий характер в семье. Хотя повода для веселья не было, Гершон всем доброжелательно улыбался, пару раз шутил, чтобы снять напряжение, и заражал всех своей доброжелательностью. Организация похорон и поминок тоже была на нем – он всем руководил. А еду – вкусную и разнообразную – приготовила его жена Хая, тоненькая и худенькая, как будто и не рожала десятерых детей… Дети самых разных возрастов активно во всем участвовали и помогали. Хотя меня интересовали кузены и кузины, их было слишком много, и я поняла, что в этой обстановке вряд ли смогу не только полноценно с ними познакомиться, но даже запомнить имена. Поэтому сосредоточилась на папе. Напряженный, с опущенной головой, не зная, куда деть руки, он подошел к Гершону, выдавил из себя: «Это моя дочь Мишель…» – и умолк. Гершон воскликнул: «Какая красавица!», положил руку папе на плечо как ни в чем не бывало, как будто в последний раз они виделись вчера, а не двадцать лет назад, и добавил: «Готовься, тебе скоро читать
И тут папа сделал шаг вперед, и они обнялись, и папа заплакал – впервые с тех пор, как умер его отец, – и Гершон тоже заплакал. И даже я чуть не заплакала и почувствовала, будто нахожусь в каком-то фильме, а еще – что это почти как моя любимая сцена из Торы, в которой Йосеф прощает своих братьев, только тут непонятно, кто кого прощал; наверное, обоюдно…
