Потом я заметила маму. Она не виделась с папой три с половиной года. Да и с его родителями все это время не общалась: после развода, когда маму накрыла депрессия, они боялись напрямую ей звонить, справлялись у меня о ее самочувствии. Мама была в узком черном платье до колен, накрашенная, высокая даже без каблуков и очень красивая. Сперва она выразила соболезнования Гале, папиной маме, и только потом подошла к папе. «Прими мои соболезнования, Володя», – сказала она, глядя ему в глаза, и я обратила внимание на ее светский, отчужденный тон и на то, что она назвала папу Володей (раньше всегда называла Зээвом). А папа смотрел на нее, как будто не верил своим глазам, как будто не узнавал, хотя я упоминала, что мама собирается на похороны. В конце концов папа пробормотал «спасибо», мама отошла и столкнулась нос к носу с Гили, которая вбежала на кладбище в черных кроссовках и черной трикотажной рубахе огромного размера, как будто с чужого плеча. Гили расплылась в улыбке, и я заметила, что у нее на носу выступили веснушки, хотя обычно они появлялись только летом. «Привет, Лили! Я тебя сразу узнала: Мишка очень на тебя похожа!» – «Привет, Гили! Я тоже тебя узнала!» Мама засмеялась и, к моему удивлению, протянула Гили руку, та ее горячо пожала, и я впервые сообразила, что их имена – Лили и Гили – рифмуются, и подумала, что это смешно и немного пошло, и, если бы я была писателем, никогда бы такую деталь не внесла в роман…
Мама подошла к папиным друзьям, ее давним знакомым, а Гили обняла папу, что-то шепнув ему на ухо, но он довольно быстро отстранился от нее и сухо поблагодарил. «А где Гай?» – спросила Гили. «Где-то бегает», – ответил папа. «Прости, что исчезла во вторник, подумала, что присутствие Гая поможет тебе пережить горе и…» Папа демонстративно повернулся к Гили спиной. «Мишка, – обратилась ко мне Гили тем самым теплым и уверенным голосом, которым всегда говорила со мной в прежние времена, как будто не было того ноябрьского телефонного разговора, – ты в порядке?» Она слегка коснулась моей руки, и мне захотелось обнять ее и вдохнуть запах ее духов, свежих, чуть сладких и зимних, очень подходящих этому зимнему дождливому дню. Но я просто кивнула и пошла вслед за папой. Но папы уже нигде не было видно. И я почувствовала, что кто-то обнимает меня сзади. Это была Гили, она догнала меня. «Мишка, – сказала она серьезно, посмотрев мне в глаза, и я поняла, что переросла ее, а скоро, наверно, стану еще выше. – Мишка, ты же знаешь, что я тебя люблю!» И тут я бросилась к ней на шею и заплакала – то ли о дедушке, то ли о папе, то ли о себе.
Примирение папы и Гершона и встреча с Гили настолько поглотили меня, что я не сразу заметила отсутствие Майки. Обратила на это внимание, только когда увидела, что бабушка Галя шепчется с папой и Гершоном, друзья и знакомые семьи переглядываются, а раввин нервно смотрит на часы и переминается с ноги на ногу. Без Майки, понятно, нельзя было начинать, но где она, никто не знал. Папа безуспешно пытался ей дозвониться: она не брала трубку… Прошло еще полчаса, решили больше не ждать. И тут, в самом начале церемонии, Майка явилась: в солнечных очках на пол-лица (хотя погода была совсем не солнечная), черном длинном плаще, из-под которого виднелись голые ноги в черных туфлях, и пьяная настолько, что даже я это сразу поняла. Она кинулась к свежевырытой могиле, куда только что положили дедушку Фиму, но папа успел вовремя перехватить ее и все оставшееся время крепко держал под руку, чтобы она никуда не могла рвануть. За исключением того времени, когда он читал кадиш по дедушке, – тогда он молча передал Майку мне, и я вцепилась в широкий рукав ее плаща, стараясь дышать в сторону, чтобы не вдыхать запах перегара.
Потом мы поехали на поминки в дом дедушки с бабушкой и дважды останавливались по дороге: Майку выворачивало. «Что ты пила, Майя?» – спросил папа. «Колу с ромом», – ответила Майка. Папа, отняв одну руку от руля, протянул ее Майке, и та нехотя отдала ему кожаную фляжку. Папа понюхал и поморщился: «Ты хотела сказать, ром с колой?» Больше он ничего не добавил. Даже у папы не хватило духу ругать Майку: на ней лица не было, точнее, то, что виднелось из-под гигантских солнечных очков, трудно было назвать лицом… Ее губы застыли в горестной усмешке, как будто она одновременно оплакивала дедушку и смеялась над абсурдом этой ситуации, а может, одновременно оплакивала себя и смеялась над собой. Для Майки, младшей, любимой, избалованной дочери, смерть дедушки была гораздо бо́льшим ударом, чем для ее братьев. Тем более с матерью у нее были сложные отношения. Когда мы наконец доехали, Галя сказала с укором: «Вы опоздали!» И поморщилась, посмотрев на Майку, и тут же отвернулась, как будто даже видеть ее не в силах. Только бросила через плечо: «Надень чулки, ноги замерзнут».
