– Ну да. Ты меня собирался ограбить, а вместо этого я тебе добровольно одолжу деньги. Вернешь, когда сможешь. Ну, когда заработаешь столько, сколько хотел.
– А я что за это должен? – Мальчик нахмурился.
– Три раза в неделю приходить ко мне заниматься, я тебя подтяну по всем предметам. По крайней мере по ивриту и Торе.
– Не понял.
– Что ты не понял?
– А что ты с этого будешь иметь?
– Моральное удовлетворение.
– Что-что?!
– Вот позанимаешься со мной и поймешь, что это означает.
Мальчик нахмурился еще больше.
– Ты типа добренькая? Одолжишь мне деньги да еще будешь со мной заниматься? Не верю. Меня папа предостерегал от таких, как ты, говорил: у всего есть цена, если тебе кто-то что-то бесплатно предлагает, знай, что цена все равно есть, просто ты о ней узнаешь позже.
– А где сейчас твой папа? Тебе не приходило в голову, что, может, он не все знает про этот мир?!
Мальчик насупленно смотрел на носки своих «найков». Я не торопила его. Наконец он пробурчал:
– Скажи правду: зачем тебе это надо? Если скажешь правду, подумаю.
– Хорошо… – Я задумалась. На самом деле, зачем мне это надо? – Ну… Тут много всего… Во-первых, я верю в хорошее начало человека и правда хочу тебе помочь…
– А еще?
– Еще ты напоминаешь мне моего лучшего друга, ты на него похож и внешне, и характером, просто ему больше повезло с родителями…
– Да заткнись ты! Мне очень повезло с родителями, что ты вообще понимаешь! – вспылил мальчик.
– Прости…
– Врешь ты все, я тебе не верю…
– Ну хорошо. Хорошо. Постой! Я влюблена в одного… парня… Не знаю, зачем тебе это рассказываю… Этот парень – он в армии, в Газе, в таком поселке… неважно. Я ему не нужна. И мне очень плохо. Я пишу ему письма, которые не посылаю, но так и не могу перестать думать о нем. И мне нужно что-то совсем другое, осмысленное занятие… чтобы переключиться… чтобы погрузиться в какое-то дело с головой и перестать страдать. Понимаешь?
– Понимаю. – Мальчик серьезно кивнул. – Ты не думай, что я маленький, я в таких вещах очень хорошо секу. У меня мама с папой друг друга бешено любят. Она в него бросила сковородкой последний раз, когда его пришли арестовывать, а потом так целовала – прямо на глазах у копов, и носит ему два раза в неделю его любимые сигареты, а еще арбуз с брынзой: он страшно любит…
Я деликатно промолчала, а мальчик прищурился:
– Я согласен, – и протянул мне руку.
Я ее пожала. Открыла сумку, записала на бумажке свой номер телефона и дала ему.
– А деньги?
– У меня с собой нет. Проводи до дома, тут за углом, я поднимусь, возьму деньги и сразу спущусь…
Мальчик побледнел.
– Вот я тебя и поймал. Ты хочешь сдать меня копам, да?! Думаешь, я дебил? Ты поднимешься, позвонишь по телефону…
– Да нет! Ничего подобного…
– Какая хитрая! Все рыжие – хитрые!
– И ведьмы. А еще я «русская», так что можешь назвать меня проституткой.
– Этого я не говорил, – Мальчик смутился.
– Думаешь, предательница – лучше?! После всего, что я тебе рассказала?! – Я пошла к дому не оглядываясь.
– Ладно, поверю тебе. – Мальчик пошел за мной вниз по улице, и минуты три, до моего дома, мы шли молча. Потом он добавил скороговоркой: – Но если что, знай: я запомнил, где ты живешь…
Я хотела ответить: «Дрожу от страха», но, вспомнив, что мальчик похож на Бэнци и не выносит насмешек, только тихо сказала:
– Иногда надо доверять…
Через две минуты я вернулась и вручила мальчику купюру в пятьдесят шекелей с изображением затылка и профиля нашего национального поэта Хаима Нахмана Бялика, которого все знают по детской песенке про качели «
– Какой процент? – деловито поинтересовался мальчик.
– Никакой.
– Да ладно.
– Знаешь… когда мои предки жили в Европе, евреям ряд профессий был запрещен, и евреи в основном зарабатывали тем, что одалживали людям деньги под процент. За это нас сильно невзлюбили, и у нас было потом много неприятностей – это мягко говоря, так что… обойдемся без процента. Но ты должен обещать, что будешь стараться и не пропускать наши занятия – только в крайнем случае.
– Посмотрим, – сказал мальчик и опять пожал мне руку.
Так я познакомилась с Давидом.
Он позвонил уже на следующий день. И сразу попросился прийти. Он оказался еще младше, чем мне показалось в темноте: двенадцать исполнится только в августе. Все пасхальные каникулы Давид приходил заниматься каждый день, объясняя, что у него все очень запущено и он хочет до конца года исправить отметки, тогда его переведут в шестой класс. Я знала, что у нас из-за одной учебы редко не переводят на следующий год, и осторожно поинтересовалась, есть ли проблемы с поведением. Давид потупил взгляд и утвердительно кивнул. И сразу же вскинул на меня большие черные глаза с длиннющими ресницами и поклялся жизнью мамы и памятью бабушки, что это все в прошлом, он будет вести себя хорошо, не грубить, не мешать преподавателям на уроках и даже терпеть «придурочную суку», которая ведет английский.
