Я сама задумалась. Несколько раз спрашивала Томэра, приходилось ли ему убивать, но он отшучивался, уклонялся от ответа. Потом этот вопрос перестал волновать меня, а теперь всколыхнулся и отозвался во мне с новой силой. Выходит, если Томэр убивал, пусть по приказу, пусть оттого, что выбора нет, потому что «или мы их, или они нас», что-то все равно менялось в его душе, какая-то частичка отмирала или, наоборот, росла, он уже не был прежним, и эта отмершая частичка уносила с собой любовь из его организма или та новая, приросшая, делала любовь невозможной, ведь любовь – это тоже служение Богу, как я уже успела понять, и если убийство не сочетается со строением Храма, то с любовью – уж точно никак. А даже если и не убивал, всегда есть эта возможность, с которой он живет, пока служит и защищает жителей Нецарим, она рядом, под боком – возможность убить, возможность измениться навсегда, и, конечно, конечно, ему не до романтических свиданий, не до признаний, глупо даже мечтать об этом, я должна была давно это понять…
Я написала Томэру имейл – впервые за долгое время – и спросила, когда он приедет домой: мне нужно сказать ему что-то важное, очень важное, но только при личной встрече. Томэр ответил, что приедет на День независимости и со мной встретится. Он ответил коротко, лаконично, как всегда, даже непохоже было, что он особенно обрадовался моему появлению, но это было неважно, ведь теперь я знала, теперь я все понимала. Я начала фантазировать, что скажу Томэру, и с каждым днем текст становился все длиннее, все подробнее, как хорошо отрепетированный, но все разрастающийся монолог. Вот увижу и скажу, что все понимаю – про убийство и любовь, про невозможность сочетания этих двух вещей, – и поэтому ни на что не претендую, даже отрекаюсь от него, перестану обижаться, вешать трубку и дуться, но буду писать письма, если они ему помогают, даже если просто развлекают его, потому что знаю, как ему тяжело, и готова любить его бескорыстно… Тут слезы начинали литься, и даже не от любви к Томэру, а от умиления собственным благородством, и в моей фантазии Томэр тоже плакал и… дальше фантазия не продвигалась – слезы были кульминацией…
Дню независимости предшествует День памяти – день скорби по солдатам, павшим во всех израильских войнах и военных операциях. В этот день с вечера, а потом утром звучит сирена, и на минуту вся страна замирает: автобусы, такси, пешеходы – все-все-все стоят, склонив головы, или сидят за рулем с ногой на тормозе и думают о погибших. А вечером День скорби переходит в праздник – День независимости: гриль, фейерверки, бесплатные концерты рок-групп во всех парках… Недавно я обсуждала это с мамой: то, что мы так быстро переходим от грусти к веселью, – такая национальная особенность и не кажется ли ей, что скорбеть один день в году, а потом тут же плясать в припадке веселья – это маловато.
Мама сказала:
– Это очень человечно, Мишка. Если бы мы весь год скорбели и рыдали, жизнь прекратилась бы, и получалось бы, что нас уже победили, уничтожили… А так… Именно перед весельем, перед праздником нам напоминают, какой ценой достались победа и свобода, какая цена Государства Израиль…
– Думаешь, цена адекватна? Лично меня эти цифры пугают: если считать относительно населения, процент огромный, а в Войну Судного дня и сами цифры зашкаливают…
– Не забывай, – ответила мама, – что у нас есть еще один день скорби –
Странная у нас, конечно, семья: дедушка с бабушкой – правые, папа с Майкой – левые, их брат – религиозный поселенец, Гили – крайне левая (если все еще можно считать ее частью семьи), у бабушки Гали нет особого мнения, но она расистка – не любит эфиопов и восточных, про маму – непонятно, а я еще недавно не знала, кто у нас министр безопасности, и разбираюсь в политике примерно наравне с Карамазовым (он всегда лает на бородатых мужчин, так что какие-то воззрения у него, наверное, есть). В общем, портрет Израиля в миниатюре. Кроме меня, конечно. Таких неопределившихся мало. Я задаю вопросы. Только и делаю, что задаю вопросы. Я все тот же нечестивый сын, ничего не изменилось…
