Работая над романом, Гете посылал каждую книгу Шиллеру с просьбой высказать свое мнение. Удивительно, но Шиллер счел неправдоподобным только одно – что сразу три особы дворянского происхождения вступили в брак с простыми людьми.
Гете, видимо, считал, что привел повествование к удовлетворительному концу: в самом финале он заставляет Фридриха сказать Вильгельму: «Ты напоминаешь мне Саула, сына Кисова, который пошел искать ослиц отца своего и нашел царство». Комментаторы придают этим словам большое значение. Почему – не понимаю. На мой взгляд, Вильгельм не нашел ничего, кроме брака с аристократкой и хорошего приданого. Еще больше озадачивает меня допущение, которое герой слепо принимает: что реальная жизнь (в данном случае жизнь благородного земледельца, ибо Вильгельм явно намерен провести остаток жизни, управляя своим имением), несомненно, предпочтительнее жизни актера, поэта или ученого. По мне, очевидно, что лучшая жизнь – та, которая позволяет человеку применить качества и склонности, данные ему природой.
Мне жаль, что Гете не смог завершить роман на той же ноте, на какой начал. Вряд ли получилась бы великая книга, но уж точно очень хорошая и сравнимая с лучшими авантюрными романами.
Тем не менее, если в целом книга – Гете ее в конце концов опубликовал – и не удалась, она куда сильнее повлияла на развитие литературы, чем любой роман, хороший сам по себе. «Вильгельм Мейстер» породил целый жанр, так называемый Bildungsroman, в котором более или менее успешно работала целая череда немецких писателей. Самый яркий пример, конечно, «Волшебная гора» Томаса Манна. Я не знаю хорошего перевода для слова Bildungsroman; принятый перевод – «воспитательный роман», «роман воспитания» – кажется мне на редкость непривлекательным. В таких романах рассказывается о том, как молодой человек учится жизни. Ошибка считать, подобно некоторым, что это чисто немецкий продукт; в конце концов, «Дэвид Копперфилд» и «Пенденнис» – произведения того же типа, равно как и «Воспитание чувств». Они дают писателю возможность выразить свои взгляды на различные проблемы, с которыми люди сталкиваются в неразберихе жизни, и если он, позабыв, что философию лучше бы оставить философам, желает помудрствовать – почему бы и нет.
Данному жанру присуща любопытная особенность, и как ее объяснить, я не знаю. Состоит она в том, что герои перечисленных романов – от «Вильгельма Мейстера» до «Волшебной горы» – люди достаточно слабохарактерные и нас скорее раздражают, чем вызывают сочувствие.
Гете долго вынашивал мысль написать продолжение романа «Годы учения Вильгельма Мейстера», и, к сожалению, Шиллер эту мысль одобрил. Прошло, однако, немало лет, прежде чем Гете взялся за работу. Книгу он назвал «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Когда книгу издали, то, по словам Эккермана, секретаря Гете, никто не знал, как ее понимать. Роман вышел путаный, бессвязный и страшно нудный. Следует добавить, что читатель найдет в нем огромное количество умных замечаний о религии, образовании и общественном устройстве, но их с тем же успехом можно прочесть в разнообразных сборниках афоризмов Гете.
Мы добрались до 1808 года. Еще по возвращении из Италии Гете освободили от служебных обязанностей; он, однако, оставался советником герцога. Кроме дома на берегу реки, герцог подарил ему красивый городской особняк; здесь писателя навещали его поклонники, здесь он принимал и развлекал друзей. Это был уже не тот стройный молодой человек с бьющей через край энергией и обаянием, пленявшим каждого, кто с ним встречался. Гете шел шестидесятый год. Он стал дородным, обзавелся двойным подбородком, красивые черты слегка расплылись. В его поведении всегда была некая чопорность, словно поэт не желал, чтобы по отношению к нему допускали вольности, и с возрастом эта манера стала еще заметнее. Он сделался значительной фигурой. Шиллер, с которым Гете после небольших колебаний свел близкое знакомство, писал о нем приятелю: «Частое пребывание в его обществе сделало бы меня несчастным, даже с ближайшими друзьями он не допускает излияний, он ни перед кем не раскрывается. Думаю, он необычайно эгоистичен. Он обладает даром притягивать людей, привязывать к себе, даря небольшие – или большие – знаки внимания, но сам остается свободным. Он проявляет себя в добрых делах; при этом, подобно Господу, не отдает ни единой частицы себя».
Крэбб Робинсон, которого привезли познакомиться с поэтом и который справедливо считал его гением, увидел человека страшно гордого, со всепроницающим и невыносимым взглядом и крепко сжатыми губами. «Мой спутник, – писал он, – говорил о бедствиях и удивительных приключениях своей молодости. Гете улыбался ласково и снисходительно. Затем нас отпустили, я вышел на воздух. С меня словно сняли огромную тяжесть, и я воскликнул: “Слава Богу!”».
