Делиться историями – занятие совершенно естественное. Наверное, искусство рассказа зародилось еще на заре времен, когда какой-нибудь охотник у костра забавлял насытившихся собратьев изложением невероятных происшествий, о которых ему довелось слышать. И сегодня в ином восточном городе можно увидеть на рыночной площади рассказчика, окруженного внимающей ему публикой, и услышать небылицы, сохранившиеся с незапамятных времен. Однако, наверное, только в девятнадцатом веке рассказ приобрел такую популярность, что стал серьезным литературным жанром. Конечно, нечто подобное писали и раньше – и вовсю читали; были древнегреческие мифы, были средневековые нравоучительные повести, были бессмертные сказки «Тысяча и одна ночь». В эпоху Возрождения в Италии и Испании, Франции и Англии пользовался успехом короткий сюжет. Бессмертные памятники этого жанра – «Декамерон» Боккаччо и «Назидательные новеллы» Сервантеса. С развитием романа мода на короткий сюжет прошла. Книгопродавцы уже не так щедро платили за сборники новелл, и авторы пренебрегали жанром, не приносившим ни прибыли, ни известности. Время от времени, задумав сюжет, который можно было развить, не слишком растягивая, они писали небольшой рассказ, но и сами не знали, куда его девать. Чтобы не потерять, его вставляли, порой весьма неуклюже, в какой-нибудь роман.
В начале девятнадцатого века читающая публика познакомилась с новым типом издания, который вскоре завоевал неслыханную популярность. Это был литературный ежегодник. Возник он, кажется, в Германии и представлял собой сборник прозы и стихов; говорят, «Орлеанская дева» Шиллера и «Герман и Доротея» Гете впервые были опубликованы именно в подобных периодических изданиях. Когда английские издатели решили подхватить успешное немецкое начинание, они стали печатать в основном рассказы, чтобы привлечь побольше читателей и сделать новое предприятие более выгодным.
Сейчас уместно будет поведать о сочинительстве то, о чем, насколько мне известно, не потрудились сообщить критики, чей долг – вести и наставлять читателя. Писатель хочет творить, но, кроме того, хочет показать публике результат своего труда. Есть у него еще одно желание, вполне безобидное (и читателя оно не касается) – заработать себе на кусок хлеба с маслом. В целом автору удается направлять свои творческие способности на достижение этих скромных целей. Рискуя шокировать читателя, который думает, будто писательское вдохновение неподвластно мелочной корысти, замечу: писатели совершенно свободно находят в себе призвание писать именно то, на что имеется спрос. Удивляться тут нечему: они ведь не только авторы, но и читатели, а значит – часть публики и подвержены влиянию общественного вкуса. Когда пьеса в стихах могла принести сочинителю если не богатство, то хоть славу, у каждого молодого человека с литературными наклонностями в письменном столе лежала пятиактная трагедия. Нынче мало кому придет в голову писать такие вещи. Теперь сочиняют пьесы в прозе, романы, рассказы. В наше время стихотворные драмы тоже порой имеют успех, однако, судя по тому, что я наблюдал, публика согласна мириться с виршами, но не умеет ими наслаждаться. Актеры это, как правило, чувствуют и делают все, чтобы не затруднять зрителей; они произносят стихи так, словно это проза.
Возможность публикации, требования издательств, а точнее, их представления о читательских вкусах – вот что определяет жанр. Когда хорошо продаются журналы, в которых умещаются произведения значительного объема, писатели сочиняют романы; если газеты печатают беллетристику, но места под нее отводят совсем немного, пишутся небольшие рассказы. Ничего зазорного в этом нет. Опытный автор сумеет сочинить творение объемом и в полторы тысячи слов, и в десять тысяч, как с разными сюжетами, так и с одним, но по-разному переработанным.
Ги де Мопассан дважды прибегал к одному из своих самых известных сюжетов – «Наследство». Он написал небольшой, в несколько сотен слов рассказ для газеты, а потом – новеллу в несколько тысяч слов для журнала.
Оба варианта продолжают издаваться в собраниях сочинений, и думаю, каждый, их прочитавший, согласится, что к первому нельзя прибавить ни единого слова, во втором же нет ни одного лишнего. Сказать же я хочу следующее: соус, под которым подает себя автор, – лишь дань условности, и, как правило, он с ней справляется, не изменяя себе.
