Пока Кэтрин жила в Новой Зеландии, ей там не нравилось, зато потом, когда она не получила от Англии того, чего ждала, когда здоровье у нее испортилось, ее мысли стали возвращаться к юным годам. Порой она даже жалела, что уехала. Та, давняя жизнь теперь казалась интересной, насыщенной и прекрасной, о ней Кэтрин и писала. Первый рассказ назывался «Прелюдия». Кэтрин сочинила его, когда они с Марри жили на французской Ривьере и были счастливы вместе, как никогда раньше и никогда потом. Она хотела озаглавить рассказ «Алоэ», но Марри предложил название «Прелюдия». Думаю, он понимал, что это не рассказ, а только декорация для рассказа. Кэтрин поначалу задумала его как роман, и оттого повествование вышло слегка размытым. Затем она написала еще несколько рассказов на новозеландские мотивы – «Путешествие», «У залива», «Вечеринка в саду» и другие. В «Путешествии» описывается плавание маленькой девочки и ее бабушки из одного новозеландского порта в другой. Трудно придумать что-нибудь более нежное и очаровательное. Другие рассказы посвящены родителям Кэтрин, сестрам, брату, родственникам и соседям. Произведения получились яркие, живые, естественные. Кэтрин всегда уделяла работе много времени, но кажется, будто рассказы написаны на одном дыхании. В отличие от многих других ее сочинений нет в них ни горечи, ни разочарования, ни пафоса. На мой взгляд, это лучшие ее произведения.
Говорят, нынче рассказы Мэнсфилд ценятся не столь высоко, как в двадцатые годы. Жаль, если ее забудут; хотя такое вряд ли случится. В конце концов, именно личность автора придает изюминку произведению, благодаря чему оно и получается либо чуточку абсурдным, как у Генри Джеймса, либо слегка вульгарным, как у Мопассана, либо кричаще-цветистым, как у Киплинга. И если автор умеет выразить себя – единственного и неповторимого, то книга его будет жить. Кэтрин Мэнсфилд это прекрасно умела.
Три автора, о которых я хочу рассказать на следующих страницах, – это братья Гонкуры (о них я буду говорить, как об одном, раз уж они всегда сами на том настаивали), Жюль Ренар и Поль Леото. Объединяет их то, что все они вели дневники.
Словари говорят нам, что дневник – книга для записи событий и наблюдений. Хотя, подобно мемуарам, дневник может быть автобиографичен, он отличается от них и по форме, и по содержанию.
Мемуары, согласно опять же словарю, – записанные воспоминания о собственной жизни, о других людях и отношениях с ними. Это определение в точности подходит, например, к мемуарам Сен-Симона. Они носят очень личный характер, но затрагивают и дела государственные, такие, как смерть дофина, лишение герцога Менского прав на престолонаследие. Чарльз Гревиль оставил мемуары, которые стоит почитать, если вас интересует его исторический период. Он был слишком джентльмен (употребляю это слово не в нынешнем пренебрежительном смысле, а в том, в котором оно употреблялось в девятнадцатом веке), чтобы позволять себе сплетничать и злословить, и потому его мемуарам недостает пикантности.
Итак, дневник – это ежедневные записи о событиях, касающихся лично автора или событий, которым он стал свидетелем. Дневник предназначен более для записи фактов, чем размышлений и переживаний (во Франции чаще бывает наоборот). Думаю, все согласятся, что величайший из когда-либо написанных дневников – дневник Пипса. Это яркий портрет эпохи и прекрасный автопортрет. Написанный с большой непосредственностью и откровенностью, он гораздо ближе к дневникам французов, чем другие подобные труды англичан (например, Джона Ивлина).
Первые опубликованные тома «Дневника» Гонкуров произвели сенсацию. Другие писатели просто не могли не последовать примеру братьев. Я уже упоминал Жюля Ренара и Поля Леото. Вели дневник и Андре Жид, Шарль Дю Бос, вел дневник Морис Баррес. Недавно я узнал, что собираются издать записки Поля Валери в тридцати двух томах. И есть другие, о которых мне просто не довелось слышать.
Когда читаешь подобные дневники, в глаза бросается ужасный эгоизм автора. Да и все мы эгоисты. Для нас естественно любые вопросы рассматривать применительно к себе. Однако в жизни мы неизбежно сталкиваемся с эгоизмом наших собратьев, и приходится как-то справляться. Если подавлять или хотя бы скрывать собственный эгоизм – это окупается. Давным-давно князь Кропоткин написал книгу, в которой доказывал, что многие животные способны проявлять сочувствие. Думаю, иногда на это способны и люди. Когда испытываешь сочувствие, а тем более любовь, жертвовать собой ради других только приятно. Получается, что альтруизм – странный результат нашего врожденного эгоизма. Впрочем, не все столь удачно устроены. Авторы рассматриваемых дневников не таковы. Жюль Ренар как-то раз сказал жене: «Ты говоришь, что я эгоист. Не будь я эгоист, это был бы не я». Поль Леото заявлял: «Меня никто, кроме меня самого, не интересует». Так же могли бы сказать и другие, будь они достаточно откровенны. И еще он добавлял: «Когда я не думаю о себе, я вообще ни о ком не думаю».
