— Вопрос из разряда так называемых «проклятых», — прожевав очередной кусок, кивнул немец. — Во все времена независимо мыслящие люди недоумевали, пытаясь понять логику власть имущих, и указывали на очевидные, труднообъяснимые просчеты как в военных кампаниях, так и во многих других ситуациях.
Что, русский император Николай не мог в марте семнадцатого собрать три полка верных солдат и офицеров, совершить стремительный марш на Петроград и навести порядок? Предварительно публично расстреляв тех, кто приехал к нему требовать отречения… Были же у него надежные люди, раз потом, когда почти все уже было потеряно, нашлись для сопротивления большевикам и бойцы, и командиры.
Сашка не мог не согласиться с фон Мюкке. В принципе. Хотя о событиях февраля-октября семнадцатого, а особенно об их подоплеке знал наверняка гораздо больше.
— Затрудняюсь выносить категорические суждения о вещах, в которых недостаточно компетентен, но размышляя вообще…
Дело, по-моему, в том, что принимающий судьбоносное решение (если он не дурак в клиническом смысле слова) вынужден рассматривать одновременно целый ряд альтернатив в условиях дефицита информации о намерениях противника и последствиях тех или иных поступков.
А человеку свойственно вдобавок исходить, скорее всего подсознательно, из наиболее желательного, а не более вероятного развития событий…
— Интересно формулируете, герр Мэллони. Наверное, не первый раз на эти темы размышляете. Вы по профессии кто, историк?
— Скорее — психолог, — ответил Шульгин, искренне наслаждающийся беседой с умным собеседником, причем, что важно, принадлежащим к совершенно другому кругу, чем люди, с которыми он тесно общался последние годы. — А историк и географ я ровно в той степени, в какой это необходимо человеку, считающему себя профессиональным путешественником.
— Счастлив человек, который может посвятить себя любимому занятию без оглядки на финансовые, нравственные и тому подобные проблемы, — задумчиво и несколько печально сказал фон Мюкке.
— При чем тут нравственность? — удивился Шульгин. — Я, кажется, никаких безнравственных поступков не совершал. Скорее — наоборот.
— Успокойтесь, ничего обидного для вас я сказать не хотел. Я ведь что имел в виду — для вас практически не существует таких понятий, как долг перед Фатерляндом, кайзером, кастой, представления об офицерской чести, безусловности приказов и нравственном императиве.
Вот мы, немцы, другие. В 1914 году я сталкивался, и неоднократно, с примерами исполнения своего долга резервистами, офицерами и матросами. Оказавшись по той или иной причине на другом конце света, эти люди, узнав об объявленной мобилизации, любыми способами пытались добраться в Германию…
Даже на Соломоновых островах на наш крейсер обращались давно прижившиеся там немцы с просьбой включить их в состав экипажа. А вы, извините, в это же время охотились на антилоп…
Нет, я не осуждаю вас, я просто констатирую факт разницы психологии.
— Нормальное дело. Мы всего-навсего на триста лет раньше вас избавились от феодального стиля мышления. Долг вассала перед сюзереном.
«Рейх юбер аллес»[12] (он специально заменил в этом девизе «Германию» на «Империю», чтобы мысль прозвучала точнее). «Права она или нет, но это моя Родина» и тому подобные железные формулы.
Мы это переросли. Не все, может быть, но тенденция отчетливая. Если говорить обо мне, то я добровольно и со всем энтузиазмом вступил бы в армию в одном-единственном случае — если бы враг совершил неспровоцированную агрессию и высадился на берегах моих островов. Или если бы возникла совершенно реальная угроза самому существованию европейской цивилизации как таковой.
А воевать за колонии, за проливы, за право построить железную дорогу Берлин — Багдад… Увольте!
Фон Мюкке потер подбородок, задумался. Ответил после долгой паузы:
— Я только сейчас начинаю подходить к этой мысли. После катастрофического поражения и унижения германской нации. Урон нашей чести действительно был бы гораздо меньшим, если бы кайзер отказал Францу-Иосифу в поддержке и сохранил нейтралитет…
— Однако ваш кайзер, как мы уже сформулировали, принял решение, исходя из ложно понятого, феодального принципа монархов германской нации — раз, и из чересчур оптимистического прогноза течения, сроков и исхода войны…
Ведя этот, по видимости, пустопорожний разговор о проблемах, которые ему самому были давно понятны, Шульгин отнюдь не имел в виду просвещение или, паче того, перевоспитание классического, ну, может быть, чуть более умного и свободомыслящего немца первой послевоенной эпохи.
Он просто его тестировал, пытаясь определить те ключевые элементы личности, опираясь на которые можно использовать фон Мюкке в своих целях.
Во внутреннем кармане пиджака еле слышно пискнул вызов рации.
— Извините, Гельмут, я на минутку вас покину. — Шульгин встал и направился в сторону «мужской комнаты».
