— Так он уже в курсе. А я — нет, — намекнула после паузы Петра. Ну тупой тебе попался бадди, терпи.
— Мне левиафан на голову упал.
— Серьёзно? — Петра как бы размышляла, шутит Вернер что ли.
— Серьёзнее некуда. Мёртвый, громадный, полсотни длинной, спина распорота вдоль хребтины. Чуть на дно меня не утащил, зараза.
— А, так вот чего такой кипеш, — задумчиво потянула Петра.
— Если бы я груз не сбросил, был бы куда круче. Пришлось бы вам мой хладный труп ещё с месяцок по всему дну разыскивать.
— Это вряд ли. Мементо мори. В смысле бесполезно это. Не было ещё случая, чтобы на маршруте пропадал дайвер, и его потом находили. Не те масштабы, чтобы поисковые усилия стоили того.
— Ну спасибо тебе, обрадовала ты меня сейчас несказанно, добрый ты человек.
Но Петра осталась глуха к его сарказму. Отворяя дверь во внутренний шлюз, она махнула ему, мол, проходи. Пока шла декомпрессия, оба молчали. Так же молча и не сговариваясь на выходе оба повернули во второй люк налево.
В кают-кампании было тихо, там царил привычный полумрак, и только в углу тихонько возился, гремя стаканами, робот-уборщик.
— Теперь, наверное, все рейсы отменят. «Аргонавты» там заманаются ждать.
— Ничего, не заржавеют твои «аргонавты». У них на резервном ресурсе месяца на три хватает. Груз же их и вовсе миллион лет ждал, и ещё подождёт. Микротом при нуле не протухает.
— Да я знаю. Просто бесит, что вся эта секретность работе мешает.
— Кому мешает, кому и не мешает. Ты же не думаешь, что всю эту махину тут ради исследований глубин понастроили, в такой-то дали?
— Эстуарий Хамзы есть природный феномен, естественный резервуар, способный нетронутым сохранять генный материал приповерхностных биомов как в оригинальном состоянии, так и в виде остаточных фрагментов, закреплённых спорами бактерий в результате горизонтального переноса, — Вернер монотонно бубнил заученный текст, как по шпаргалке, для поддержания ритма поводя слева направо указательным пальцем. — Таким образом в руках учёных всего мира оказался уникальный источник геномов и протеомов вымерших биот, что в результате дальнейшего сбора и изучения указанного материала позволит искусственно воспроизводить их в полноценном объёме, равно как драматически расширить инструментарий современной генной инженерии для производства новых жизненных форм на основе механизмов моделирующего отбора в виртуальных средах.
Только тут Вернер исчерпал объём лёгких, напоследок шумно вдохнув.
— И не надоело?
— Нет. Надо же на чём-то дыхалку тренировать. Тем более что это правда. Чёрные курильщики, эстуарии и вулканические резервуары. Больше нам негде искать экзотические формы жизни, а такими темпами скоро уже и всякая жизнь станет экзотической.
— Тебя послушать ты из этих, из климатоалармистов.
Вернер устало покачал головой.
— Дело не в климате. Климат на Матушке может быть любым. От криогения по Венеру включительно. Жизнь ко всему приспособится. Другое дело, что всякое подобное изменение завсегда приводило к массовым вымираниям. И человек вполне может оказаться отнюдь не последним многоклеточным в списке на выбывание.
— Человек вон даже на четырёх «ка» себе живёт.
Оставалось только кивнуть.
— Живёт. Точнее, видишь, прячется. От чего или, вернее, от кого мы тут прячемся, если мы так уверены в своём завтрашнем дне?
— Не знаю, ты мне скажи.
Иногда Петра становилась невыносимой. Кажется, в такие моменты она продолжала спорить просто так, ради самого спора, от скуки.
— Это пусть тебе, вон, Родионыч скажет, когда вернётся. Ты никогда не задумывалась, что мы вообще тут делаем?
— Тут это на рифте? — как будто не поняла Петра. — Так это. Исследуем.
— Не на рифте. На дне. На четырёх «ка».
Она молча смотрела на Вернера, мол, ты начал, ты и договаривай.
Ну нет. В ответ он привычным дайверским жестом помахал у правого уха растопыренной пятернёй. «Переходим на прямой канал».
Усмехнувшись, Петра послушно повторила жест.
Весь дальнейший диалог прошёл в полной тишине, и только гримасы на лицах выдавали их двоих перед посторонними.
