Время истекло полностью

И что же, по твоему, тут от нас прячут? Пусковые установки термоядерных торпед? Главный секрет жизни, вселенной и всего такого? И главное, от кого всё это прятать, кому всё это нужно? Корпорациям? Они уже больше ста лет заняты одной лишь грызнёй между собою, кто у кого кусок пирога из глотки вырвал, такая вот игра с нулевой суммой. Никому не выгодно нарушать сложившийся баланс, слишком многое можно потерять, слишком мало — приобрести.

Дальний космос ещё делить и делить. И глубины вокруг нас — тоже не исключение. Так что было бы желание. Но ты знаешь, мне почему-то кажется, что мы тут прячемся вовсе не от Корпораций.

А от кого?

Не от кого. А от чего. Помнишь, с чего началось падение Соратников?

Со Времени Смерти?

Нет. Куда раньше. С Предупреждения. Человечеству предрекли скорый конец. Чёрная волна, захлёстывающая Сол-систему от краёв к центру, пока Матушка не останется последним светлым пятном на фоне черноты космоса.

Ты в это веришь?

Я — нет. А вот они, похоже, верят.

Они?

Ну, те, кто всё это построил. Где ещё им прятаться, если не здесь, на четырёх «ка»?

Оба оглянулись по сторонам, словно в поисках таинственных существ, которых Вернер назвал «они».

И ты знаешь, юмор в том, что наши геномы с протеомами очень неплохо вписываются в концепцию предуготовлений к концу света. После. Всегда бывает какое-то «после». Представь себе ситуацию, при которой саму жизнь придётся восстанавливать с нуля во всей её полноте и многообразии?

И ровно в этот момент под куполом гулко завыли сирены.

— Накаркал, сохатый, — зыркнула глазами Петра и тут же унеслась к внешней стене, где были установлены обзорные виртреалы.

Там поперёк окружающей станцию синьки уже вовсю мигал красный сигнал тревоги, но никакой детальной информации не значилось. Оба вопросительно уставились друг на друга, но тут же обернулись на шипение задраиваемой переборки.

У промежуточного люка, тяжело дыша, опирался на рукоять запора собственной персоной старпом Родионыч.

— Что там творится вообще?

— Ничего не творится, — уже по одному бледному от натужного дыхания лицу было понятно, что он врёт.

— Мы же не слепые.

На их памяти Родионыч так не бегал никогда. Да что там не бегал, Вернер не мог припомнить, чтобы старпом вообще совершал какое бы то ни было резкое телодвижение.

— А ещё вы слишком умные. Особенно ты, Вернер. Вечно тебя угораздит вляпаться во что-нибудь ненужное.

— Сам я никуда не вляпываюсь. Можно подумать, я этих левиафанов притягиваю, — привычно надулся Вернер.

— Ты можешь обижаться сколько угодно, но дохлым кашалотом по балде получить, это надо крепко постараться, — Родионыч, отдышавшись, примирительно похлопал Вернера по спине. — Люки все задраены?

Так вот чего он торопился. Ещё полминуты, и его бы отрезало в соседнем отсеке.

— Да уж как положено, по первому сигналу, — Петра отчего-то продолжала всматриваться в недвижимую синьку, словно видела там нечто, постороннему взгляду незаметное. Вернер даже пощёлкал своими имплантатными гляделками, переключая диапазоны, да только что там увидишь, синька и синька.

— Инфа хоть какая-то будет?

Родионыч обернулся на Вернера, смерил его взглядом, но всё-таки нехотя ответил:

— Тебе всё «инфа». Когда надо будет, до личного состава доведут. Пока ничего определённого не сказали. Лидары сканируют сектор, дежурные акустики работают.

— Что там сканировать, я же своими глазами видел рану вдоль хребта того левиафана! И на станцию передал!

— Видел или не видел — то дело десятое. Мы пока не знаем, что там за беда шарится, но без прикрытия мы не останемся, — мрачно закончил старпом. — И вырубите вы уже эту музыку!

Сирена тут же заткнулась, но звон в ушах остался.