— Ты доволен? — спросила в тот день она с искренним, как ему показалось, любопытством.
— Доволен чем?
— Тем, что мы оставляем этот мир в покое.
— Ах, это, — Ромул пожал плечами, — я буду доволен, когда оставят в покое меня. А Матушка, она нас всё равно не слышит. Ей безразлично, что мы по её поводу думаем.
— Глупое человечество утомило даже всесильного Ромула.
— Не придирайся к словам. Ты живёшь с этим лишь четверть тысячелетия, мне же приходится иметь дело с людьми уже больше четырёхсот лет. От этого каждый устанет.
— Дело не в годах. Мне всегда было проще. Я никогда не претендовала на право решать за других, как им поступить со своей судьбой.
— Ты называешь себя Лилией, но настоящая Лилия очень даже претендовала на подобное право. И ради этой цели пожертвовала собой, чтобы вы итоге на свет появились Кора с Майклом. Ты должна помнить.
— Я помню. Точнее, теперь я вспомнила. Но и ты вспомни, что для достижения этого знания мне пришлось умирать дважды. И не тебе мне указывать на то, что значит моё имя.
Ромул покорно согнулся в коротком поклоне. Она была права. На этот раз она была права. Но сколько можно каяться в том, что вовсе не являлось его виной. Бедой, скорее, но не виной. Он искал тогда свою Лилию, разыскивал так истово, как только мог, по всей планете. А разыскал лишь Улисса, своё главное разочарование. Даже с Корой Вайнштейн он бы в итоге нашёл общий язык, если бы не Улисс. Руины Хрустального шпиля до сих пор стояли перед глазами Ромула. Несокрушимая память Избранного продолжала играть с ним свои шутки даже после начала трансформации.
— Ты так и не смогла мне поверить, даже после катастрофы на Церере.
Она в ответ лишь тряхнула головой.
— Я поверю тебе лишь мёртвому. Да и то, сперва мне будет необходимо убедиться, что Ромул действительно мёртв.
— Прежний Ромул будет мёртв уже через неделю. Тебе стоило пропустить свой рейс, чтобы в этом удостовериться.
Она в ответ разве что не оскалилась.
— Не заговаривай мне зубы, Вечный.
— Ладно, — кивнул ей Ромул, — не будем спорить о терминах. Но ты могла бы остаться здесь со мной даже в этом случае. В ближайшие столетия я буду слаб, я стану податлив на уговоры, неужели тебе не интересно воспользоваться такой перспективой, если уж тебя настолько не устраивают мои планы?
— Ловушка для соорн-инфарха, только наоборот?
Ромул усмехнулся.
— Отчего такая подозрительность?
— Ты сам знаешь, отчего. Если Ромул открывает рот, он делает это, вовсе не для того, чтобы тебе что-то сообщить, а чтобы тебе что-то не сообщить, — с нажимом произнесла она.
— То есть ты считаешь, что со своими людьми будешь полезнее там. Но поверь мне, первые полтысячи лет за пределами Сол-системы будут невероятно скучны. Выживание из последних сил вообще мало совместимо с твоими обычными играми в справедливость.
— Нет, — тряхнула головой она, — это не игры. И я не отступлюсь от своего намерения зафиксировать все твои грехи, чтобы однажды предъявить тебе и твоим последователям за них счёт.
— Нисколько в этом не сомневаюсь. Ксил Эру-Ильтан мне сказала то же. Да и соорн-инфарх наверняка что-то задумал. Вам, самопальным воздаятелям, скоро придётся с ночи занимать по мою душу очередь.
— Тяжела ноша всеобщего любимца, не так ли? — с деланным сочувствием покривлялась она.
— Я никого не прошу меня любить. Я прошу лишь принять во внимание все переменные.
— А я и принимаю. Пока. И потому не вмешиваюсь.
— На Церере было иначе.
Снова гримаса, такая человеческая, такая человечная.
— Сколько можно повторять, это был цугцванг, Ильмари остался без связи со мной, я застряла на Муне…
— Все мы где-то застряли, — металлическим голосом проскрежетал Ромул. — Но последствий Бомбардировки уже не изменить. И я никого не сужу, я даже этого вертлявого ужа Ма Шэньбин с его корпорацией безо всяких условий отпустил в Галактику, хотя казалось бы.
Она в ответ лишь подняла бровь.
— Я, видимо, на этом месте должна понять и простить.
— Нет, но прислушаться ко мне ты можешь.
— Я уже прислушалась к тебе однажды. Когда спасла Ильмари из рабства, отняла его у твоего нелепого Улисса и вновь вернула ему права свободной личности.
— И тем самым сделала трагедию на Церере неизбежной. Но оставим это, хотя меня всегда интересовало, почему ты принимаешь так близко к сердцу его судьбу. Только ли потому, что в нём сидит та же искра, что и у нас с тобой, и потому ты способна без труда представить себя на его месте? А все прочие миллиарды жизней, что прошли мимо тебя, они не стоят сочувствия?
— Стоят, ещё как стоят. И ты со своими Соратниками даже не думай, что ко времени я не припомню вам каждую из них.
— А самой себе?
— И самой себе тоже, разумеется. Это называется справедливость. А ещё это называется воздаяние.
— Что ж. Хотя бы на этом мы с тобой остаёмся в согласии, — кивнул в ответ Ромул. — Так всё-таки. Оставайся здесь со мной. Тебе есть, что успеть обдумать в тишине и спокойствии.
Она лишь хмыкнула.
— Здесь, за всеми твоими оборонительными редутами? Я останусь слепа и глуха. Нет уж. Я предпочитаю всё видеть сама.
— Что ж, значит, ты выбрала редуты Барьера. Тогда прощай, Лили.
