— Да ничего ты не видишь! Потому что ничегошегьки тут и нет. И так до самых Саян. Не было, нет и не будет. За тем и присмотр. А бабло это дутое — есть фуфло и замануха. Дуракам, что в Москове сидят, того довольно, что оно течёт, однова живём, а им платят, чтобы в глаза их не видеть.
— Погоди, я запутался, а охраняют-то чего?
— То и охраняют, что ничего. Ни-че-го-шеньки, — отчеканил хозяин. — Пустоту, где для виду живут такие как я и ты, лишние люди, призванные заполнить собою эту пустоту, но и только. Никогда ни корпорации, ни прогнивший Москов не позволят здесь ничему вырасти.
— Типа чего?
— Типа Мегаполиса.
Родион аж руками всплеснул:
— А зачем тебе тута Мегаполис?
— Чтобы жить, а не у Трубы греться. Чтобы дети мои в университетах обучаться могли, а я себе — нормальные глаза выправить. Чтобы не в нужник до ветру ходить, а корова чтобы — самого премиального геному! Вагю, едрить твою!
И остановился, выдыхая. Эк его разобрало.
— Ва-ань!..
Оба-два обернулись на строгий женский голос.
Хозяйка стояла в сенях, подбоченясь.
— К обеду-то накрывать? Коли вы уж натрынделись.
Сразу видать, кто в доме заправляет. Энто в поле мужик — хозяин, а тут коли сыту быть хочешь, засунь свою мужнину спесь себе в мотню и радуйся, что скалкой давно не прилетало.
Да и то сказать, хозяйка у Вани была добрая, ростовая, разве что не выше Родиона. И в плечах, и в попе богата, мечта, вопчим.
— Доброго здравствия, хозяюшка! Не извольте беспокоиться, я на харчи не претендую.
— А мне то без разницы, разогрето, знать сиди ешь!
И ушла себе в усадьбу, недовольно ворча под нос.
— Придётся есть.
Ваня это произнёс даже с какой-то гордостью.
Спустя минуту на столе ломилось: холодник на буряке и говяде с яйцом да сметаной, потат варёный под маслом, укропом и петром, шкварка золотистая, обжаренная с отрубным хлебом и чесноком, кукурузная лепёшка на опаре, жбан варенья к уже стоявшей тут миске протёртой ягоды плюс крынка молока и охапка зелени пучком али требухою на постном масле с лемонтием на выбор. Завершал обеденное пиршество издевательски крошечный пузырёк горькой, что был поставлен персонально перед гостем и даже немного подале, чтобы хозяин не дотягивал.
Расселись.
Пятеро детей-погодков, все как один в маму, лунолицые и лупоглазые, с интересом смотрели на пришлого дядю, хватать со стола не рвались, и вообще вели себя пристойно. Разве что старший пострел то и дело оглядывал через плечо на майдан, где чего-то расшумелись молочные подсвинки, всё не сиделось ему.
Молитву, как водится, зачитал отец семейства, солидно так, с óканьями и натужным сопением промежду строк.
— Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия, но яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир даяй им, прииди к нам и спаси нас. Аминь.
И размашисто, от пуза перекрестился, покосившись на Родиона.
Тот послушно повторил жест, посмеиваясь в седые усы. Его всё происходящее забавляло.
И только тут приступили. Пока все разливали по мискам холодник, Родион ещё раз вежливо поблагодарил хозяюшку, а за одно поинтересовался, где же работники.
— А них тама, за амбаром покормлять.
— То дело, кормилица, хлеб-соль!
И послушно, под строгим-то женским взглядом, поспешил отпить разом добрую половину пузырька горькой, послед чего похлебал холодника да разом перешёл к горячему.
Он уж и знать позабыл, какой вкусной может быть простая крестьянская еда, да на свежем воздухе, да под крепкую сивуху. Аж слеза наворачивается. Впрочем, покуда гость упражнялся в злоупотреблениии, все прочие из-за стола успели рассосаться. Хозяин с оханьем сел на трактор да повёз работников в поля, туда же потянулось и гудение стаи сельхозных дронов. Дети, ничуть не притомившись на послеполуденном зное, разбежались по своим делам, и только строгая хозяйка хмуро продолжала менять пузырьки до тех пор, пока гость не удосужился, блея и мекая, начать извиняться, что, мол, на сегодня хватит.
Фыркнув от возмущения, хозяйка крикнула из сеней девку уносить, а сама снова растворилась в недрах хозяйской усадьбы. Настала благословенная послеполуденная тишина.
Родион откинулся на лавке, облокотясь о едва оструганную столешницу, и благостно уставился вдаль.
А всё-таки хорошо нынче тут. Дрозды в деревах поствистуют, чёрный аист стрекочет в камыше, мелкие хрюнделя повизгивают на майдане. Ни тебе гнуса, ни овода. Лепо.
Буде так, даже надоедливое жужжание дронов в отдалении ничуть не беспокоит. Такая наполненная, многоголосая тишина будет получше всякого истинного, мертвенного молчания. Тут такое бывает разве что после звена винтолётов, те на бреющем так рокочут, что природа разом вся замирает в панике. Али после очередного разлива на Трубе, когда целые реки вдругорядь вымирают ниже по течению, задыхаясь в химическом смраде удушающих паров.
Тут, на Печоре, такого не бывалоча-то, а вот за хребтом, по Оби, чего только не случалось. Там и экология смотри какая, леса стоят чёрные, да и людей с гулькин нос вовсе. Одни только заставы вдоль Трубы, да и живут там разве посменно, пока смог вонючий глаза не выел.
