«Очень мило, — подумал Дэмьен. Презирая себя за цинизм и вместе с тем самым тщательным образом анализируя факты. — Другими словами, это представление угодно Господу и, значит, ничему на свете, включая ваши собственные страхи и питающуюся ими Фэа, не дано сорвать его. Хорошо продуманная адресация воли плебса на решение конкретной задачи». Он вспомнил фигуры в рясах на корабле Тошиды и вдруг понял, ради чего они там находились. Чтобы в урочный час благословить каждую пушку, каждую закладку пороха, каждый поднесенный фитиль… так чтобы солдаты поверили — с воистину религиозным рвением и на каждом из уровней собственного сознания — в то, что пушка произведет залп точь-в-точь как это и запланировано. Да, эти люди прониклись теориями Пророка, ничего не скажешь. И сумели поднять их на новую ступень даже применительно к нему самому. Дэмьен подумал о том, способны ли такие молитвы предотвратить случайный и естественный, а вовсе не спровоцированный Фэа взрыв. А впрочем, что в этом мире естественно? И что случайно?..
И тут, без какого-либо предварительного оповещения, начался фейерверк. Взрыв за взрывом, стремительно сменяя друг друга, сотрясали небо, не давая залюбовавшимся зрителям и секунды на то, чтобы перевести дух. Искусственные звезды в пламени родились в темном небе, расцвели цветы, заструились потоки, изогнулись спирали, круги, мириадами алмазов брызнули водопады звезд, озарив небо светом, который был ничуть не слабее сияния Коры. И как будто самого этого представления было еще недостаточно, туман поймал разбросанный по всему небу свет, отразил его и распространил надо всем городом, озаряя собравшиеся толпы все новыми и новыми порциями призрачного мерцания, так напоминающего солнечное. И при всем этом неистовстве небесного пламени наземь не упала ни единая искра. Ни наземь, ни, скажем, на обнаженную руку кого-нибудь из зевак. Да, судя по всему, никто в толпе и не задумывался над тем, что такое вполне могло бы случиться. Исполнялась великая симфония Творения, включающего в себя не только свет, но и веру. Дэмьен почувствовал, что все это произвело на него чрезвычайное впечатление. Не зрелище само по себе — каким бы чудесным оно ни казалось, — а люди, собравшиеся полюбоваться им. Их предельная уверенность в собственном господстве над технологией. Мужчины и женщины, которые глядят в небо, не испытывая при этом страха, не испытывая трепета, а только любуясь ночным спектаклем. И если время от времени они разражались аплодисментами, то это были овации пиротехникам, а вовсе не собственной вере, сделавшей подобное чудо возможным.
«И все это они считают само собой разумеющимся, — подумал Дэмьен. И подобное представление о сути мироздания показалось ему столь чужеродным, что у него даже разболелась голова. — На девяти десятых суши, имеющейся на данной планете, такая демонстрация собственного могущества была бы просто-напросто невозможна, а им это кажется всего лишь ночным представлением!» Мог ли он когда-нибудь раньше представить себе нечто подобное? Да не только он, но и кто угодно? Его предки мечтали о том, чтобы перестроить здешний мир, придав ему параметры планеты Земля, но понимали ли они сами, что это значит на самом деле? Понимали не в большей степени, чем до сих пор сам Дэмьен, а он как-никак посвятил всю жизнь размышлениям на данную тему. Но вот оно, здесь и сейчас, самая суть иновоплощения планеты Земля: и это не только наука, это не просто технология, — это жизнь, проживаемая в безмятежной уверенности, в абсолютной ясности и непреложности окружающего мира и самого человека — вера в физический детерминизм пустила здесь такие глубокие корни, что это не требует никаких дополнительных размышлений. Это воспринимается как нечто само собой разумеющееся.
Дэмьен закрыл глаза, его затрясло. Вот в чем суть его веры. Не в хитроумном планировании мира, не в умелом обращении с паровыми машинами, не в заранее задуманной неточности полудюжины предупредительных выстрелов с одного борта по другому. А в уверенности всей человеческой общины. В ее радости — и в воздействии, оказываемом этой радостью. В невинности — и в свободе, которую подразумевает такая невинность…
«К этому я стремился всю свою жизнь… и не пожалел бы и десятка жизней, будь этот срок мне отпущен, и радостно принял бы тысячекратную смерть, позволь это Эрне хоть на шаг приблизиться к такому единству».
Представление закончилось. Он даже не смог бы сказать, сколько оно длилось. Священник смотрел на мир глазами, на которые нахлынули слезы, — слезы радости, слезы истинной веры, слезы умиления. Только что все небо было заполнено звездами, совокупный свет которых над городом казался ярче солнечного… и вот все пропало. На лету замерли последние искры. Туман восстановил свой изначальный цвет и окутал небо, повиснув своего рода прозрачным пологом между миром и звездами. И Дэмьен наконец начал более или менее ровно дышать.
— Ну как? — Из-за спины до его слуха донесся голос регента, ровный и сдержанный, но не без некоторого внутреннего напряжения. — Что скажете?
