Николай Николаевич, чье детство пришлось на начало двадцатого века, озадачился глубиной и историзмом вопроса. Я в восхищении посмотрел на Ярослава Кирилловича. Однако! Цусима, революция 1905 года, Кровавое воскресенье, Первая мировая война, октябрьский переворот, наконец…
Семенов думал. Молчание затягивалось. Жена академика нервно встала и вышла из комнаты, и он остался один на один с Головановым. (Мной, как бесконечно малой величиной, можно в этой ситуации пренебречь.)
– Ну-с, – сказал Голованов, потирая руки, как домашний акушер, – может быть, в детстве вы пасли гусей?
– Нет-нет! – довольно быстро сказал нобелевский лауреат. – Я гусей не пас. Ни в детстве, ни потом.
Голованов поднялся, подошел к окну и, оглядев аудиторию, которую, как мог, представлял я один, заложил руки за лацканы пиджака:
– Жаль, Николай Николаевич! Жаль, что вы не помните, как пасли гусей…
– Но я не пас гусей…
– А что же вы делали, если не пасли гусей?
– Самое первое воспоминание, Слава, – то, как я провел линию.
– Какую линию?
– Прямую. Совершенно прямую линию…
– Ну, линию… Вот если б вы пасли гусей…
– Что же теперь делать? – растерянно сказал академик и посмотрел на распахнутую дверь, откуда появилась его жена. Я тоже посмотрел – и увидел у стены на спинке стула темно-синий пиджак, увешанный золотыми звездами Героя, многочисленными орденами Ленина и прочими…
– Давайте вас сфотографируем, – сказал я, разряжая обстановку.
Жена облегченно вздохнула:
– Давайте.
Семенов перехватил мой взгляд, отрицательно качнул головой и сказал:
– Пусть стоит!
Он сел на свободный стул и замер, глядя на пиджак-монумент, как на прошедшие с пользой годы. Он думал о своем, совершенно не замечая меня. Может быть, он даже инспектировал детство, пытаясь отыскать в нем эпизод, удовлетворяющий высокие требования Голованова.
– Далековато они друг от друга, – шепнул я жене академика, и мы аккуратно придвинули Николая Николаевича вместе со стулом поближе к пиджаку. Семенов не пошевелился, лишь перевел взгляд с наград на жену. Это была удача.
– Встаньте повыше, – попросил я ее. – А теперь правее. Еще правее. Хорошо!
– Не проще было бы подвинуть собственно пиджак? – спросил Голованов, обладавший как бывший инженер-ракетчик незаурядным логическим мышлением.
– Композиция, Кириллыч, – нашелся я.
– Надеюсь, ты закончил творческий процесс, – он сел на стул с пиджаком и наклонился к Семенову.
– Вернемся все-таки к нашему разговору! – он занес над блокнотом ручку и замер в строгом, вопросительном ожидании.
Однако нобелевский лауреат, взбодренный фотосъемкой, был уже не тот, что в начале беседы. Теперь он обрел решительность и был готов к острой полемике.
– А вы?.. А вы, Слава, что запомнили из своего детства?
– Уж во всяком случае, уважаемый Николай Николаевич, если б я в детстве пас гусей, то запомнил бы это наверняка…
Ярослав Кириллович снисходительно улыбнулся.
– Ну, – сказал Голованов после того, как под одобрительные взгляды хозяев мы, покинув дом, вышли на набережную Москвы-реки, – произвели ли мы впечатление приличных людей?
– Ты спас ситуацию, Славик!
– Наши дружеские отношения, Юрий, может сохранить только правда, какой бы горькой она ни была! Не пойти ли нам?..
И мы отправились в «Пльзень», что в ЦПКиО: по-видимому, обсуждать физико-химические обоснования цепных реакций и теорию взрыва.
Иначе зачем?
В фильмах Данелии есть презумпция доброты. Он цепляется за своих героев, как за спасительную соломинку, и удивительно, что она выдерживает. И мы цепляемся и висим гроздьями, по многу раз просматривая его фильмы. Он учит видеть обаяние жизни. В его картинах нет ни одного положительного героя, но все не безнадежны.
Из чего он их складывает?
Я представляю, как они с другим невероятным сказочником Резо Габриадзе придумывали жизнь героям «Не горюй!», «Мимино», «Кин-дза-дза», и сожалею, что в ту пору не был с ними так дружен, как теперь, когда они фантазируют поодиночке.
Данелия не похож на своих героев. Он тих и замкнут. Уединение – собственный выбор. Одиночество – выбор обстоятельств. Он большей частью сидит дома: читает книги, сочиняет музыку, рисует и придумывает сюжеты для сценариев, которые с легкостью сам же опровергает. Тем не менее, во многих поступках его героев можно узнать черты поведения Георгия Николаевича.
В фильме «Не горюй!» Софико отправляет Бенджамена и своего мужа Луку свататься к красавице. Они выходят на мост, и тут Бенджамен предлагает пойти в духан перед важным шагом. Деверь отказывается.
– Нет! – уверяет Бенджамен. – Пить не будем! Просто посидим.
Чем это закончилось, вы знаете.