Одна комната больше других, в ней есть шкаф и полки, заставленные каким-то хламом. Старый электрический утюг, пластиковая убогая мыльница, гипсовый бюст неизвестно кого с отбитым носом, стеклянная пивная кружка, фарфоровая пастушка с барашком – краска на лице потёрта, и кажется, что она с бодунища. Стопка сероватой бумаги. Стальная строгая чернильница без чернил. Ну и так далее.
Как будто тут живёт коллекционер-помоечник, подбирающий экспонаты рандомным выбором. Вон там живёт, где кровать за занавесочкой.
На кровати два… Существа мужского пола. Один постарше («Стасик», подсказала мне моя дурацкая недопамять), другой – помоложе, память имени не подсказала. Позы их недвусмысленны, хорошо, что одеяло скрывает лишнее. Кажется, я не очень толерантный. Или точнее, за что-то сильно не люблю Стасика. Подошёл, дёрнул за ногу – реакции нет. Зажал нос двумя пальцами, накрыл рот ладонью. Кислородное голодание не проигнорируешь.
Стасик задёргался, закрутил головой – но я держу крепко. Замахал судорожно руками, задрыгал ногами, заизвивался, спихнув на пол своего партнёра, потом забился, выгнулся – и только тогда глаза открылись. Ещё чуть – так и потерял бы сознание, не приходя в него.
– Кто вы? – прохрипел он, сфокусировав мутный взгляд. – Что вы тут…
– Имею аналогичный вопрос к тебе.
Стасик прокашлялся, сел на кровати, обнаружил, что голый, прикрылся.
– Мы с вами… Э-э-э…
– Нибожемой. Вон там твой любовник валяется.
Он наклонился через кровать, внимательно посмотрел.
– Неплохой экземпляр. Жаль, не помню.
Я подумал, что у меня та же фигня, но ничего не сказал. Не его собачье дело.
– Не могли бы вы мне напомнить, уважаемый… Простите, не помню вашего имени… Что мы тут делаем? И где именно? И кто, кстати, мы? Особенно я.
– Стасик ты, – сказал я невежливо.
Я так и не вспомнил, почему он мне неприятен, но в своём отношении уверен. Может, он ко мне домогался? Нет, не припоминаю. Придётся доверять интуиции, которая однозначно убеждена, что за Стасиком числится какое-то говно.
– Станислав! – вскинулся педик. – Станислав, не Стасик.
«Хуислав!» – прозвучало у меня в памяти почему-то приятным женским голосом.
– Ну, с неймингом тебя, Стасик.
– Почему вы мне грубите и фамильярничаете?
– Потому что ты мудак.
– Это всё, что вы можете про меня сказать?
– Вероятно, это всё, что про тебя стоит помнить.
– Отчего-то мне кажется, – прищурился на меня Стасик, – что вы тоже не очень приятный человек, Кэп. О, вас зовут Кэп!
Я тут же вспомнил, что да, зовут. Хотя это не имя, но сойдёт.
– Рад, что не нравлюсь тебе, Стасик. Мне задница для другого нужна. Я ей сру.
– Вы грубый и невоспитанный гомофоб.
Я почему-то сдержал себя от ответа: «А ты пафосный пидор».
***
Азиатку я всё же разбудил поцелуем. Но зажав нос. Дурацкая идея – девушка оказалась неожиданно сильной, отреагировала бурно. Я было подумал, что ребро сломано – но обошлось.
– Сто за нахрен? – сказала она злобно, но с очаровательным мурлыкающим акцентом. – Ты сто есё за мудак?
– Я думал, ты мне объяснишь.
– Посему я в постери, горая с какой-то страсной бабой?
– И это объяснение я надеялся получить от тебя. Потому что я тоже проснулся в этой постели.
– Твою ипёну в сраку росадь…
– Лошади не было.
– Я фигурарьно.
Она встала и, брезгливо морщась, собрала одежду с пола. Никакого смущения.
– Радно, мы с тобой трахарись, – сказала она, одевшись. – Допустим. Но кто эта некрасивая зенсина? И кто эти сёрные рюди? И кто ты? И, заодно, кто я?
– Я Кэп, – выдал я единственную доступную информацию, и тут же пришло кое-что еще. – Ты – Сэкиль, это Натаха.
– Звусит знакомо. Дарьсе?
– Дальше провал, – признался я, – ваши имена только что вспомнил.
– Ты всегда забываешь имена тех, кого трахнур? Какой ветреный музсина…
– Я забыл даже то, что вас трахнул. Предположил по контексту. Если просыпаешься в кровати с голыми женщинами, вряд ли это были курсы макраме.
– Говно срусяесся.
Она потрясла за плечо Натаху:
– Проснись, торстая зензина!
Та не отреагировала.
– Она покрыта ирезуми как онна-оябун, – азиатка не смущаясь рассматривает татуировки, – это зенсина из якудза?
– Понятия не имею. Эти картинки что-то значат?
– Некоторые. Эту, – она показала на дракона, расположившегося между лопаток, – обысьно дерают в бандах. Или групые туристы. Но эта сдерана хоросо, у настоясего ирезуми-сокунин. Ознасяет «Я могу помось тем, кто срабее меня».
– Странный символ для бандита.
– Якузда – не просто бандиты. Это срозная традисия. Странно, я много помню про якузда, но совсем не помню про себя… Эй, вставай, зенсина-якудза!
Натаха не реагирует, сладко похрапывая и пуская слюни.
– Буди её! – командует Сэкиль. – Меня зе расбудир? Я тосьно не собираюсь с ней сероваться!
– Я тоже воздержусь, пожалуй.
Накрыл рот рукой, зажал нос. Да, внешность имеет значение.
Натаха – сильная женщина, и за кислород она боролась, как медведь с дубовой колодой. Сэкиль пришлось навалиться ей на ноги.
– Вы что, меня насилуете, что ли? – возмущённо спросила Натаха, когда я, увидев в глазах осмысленную злость, отпустил её рот.
– Нет, дусим, – уточнила Сэкиль.
