“
И, кажется, так могла бы написать и Катя. В глобальных историях ее всегда волнуют частности. Может быть, потому, что Катя до полного погружения в благотворительность училась на биофаке на генетика, а может быть, потому, что пошла сразу в обоих своих дедушек: я никогда не видела ее всплескивающей руками, шумной, суетливой, нервной; мне ни разу в жизни не приходилось сталкиваться с тем, чтобы Катя умела отмахнуться от какой-то человеческой частности, сославшись на загруженность чем-то более важным, существенным.
“Вы во сколько выходите гулять?” – написала мне Катя именно в тот самый день, когда я, немного одурев от собственной беспомощности с двумя младенцами, малодушно решила не выходить из дому. Потом приехала, вытащила коляску и часа два нарезала с нами круги по темному парку, рассуждая о каком-то довольно, по ее словам, близком будущем, когда дети с онкологическим диагнозом перестанут нуждаться в нашей помощи и у всех у нас непременно найдется время помогать друг другу. “И что ты тогда будешь делать?” – осторожно спросила я Катю. Само предположение, будто нечто другое, а не фонд “Подари жизнь” со всеми его подопечными, может стать смыслом Катиной жизни, казалось мне каким-то нереальным. “У меня столько отложенных дел, – спокойно ответила Катя. – Дедовы записки дорасшифровать и откорректировать, научиться готовить патэ, закатывать летом варенье не в спешке, утку готовить как следует или вязать спокойно. Или поступить в народный театр, например. Надо же как-то продолжать дедову традицию. Представляешь, приходит, скажем, Чулпан Хаматова в народный театр. А там на сцене – я. Ну а после спектакля собираемся все за круглым столом и чай с вареньем пьем. И разговариваем ни о чем”. Когда тем вечером Катя ушла, в прихожей осталась сумка с еще теплой, пожаренной Катей невероятно вкусной уткой и две банки: с черешневым компотом и клубничным вареньем.
