Время красивых людей полностью

Ивана так и не могла понять, что такого статный высокий мужчина с голубыми глазами нашел в ее маме, которая носила уродливые тяжелые юбки ниже модной длины, ни разу не надевала каблуков и однажды оттаскала Ивану за волосы за одолженную у подружки помаду. Мамины фотографии до сих пор стояли в квартире: вот детские снимки, вот выпускной портрет из школы, а вот – из института, вот мама с аккуратно заправленными под смешную шапочку волосами на производстве, а вот маму награждают грамотой. Ни одной фотографии Горана не осталось, мама выбросила все «так же, как он выбросил меня!». Пока она сметала фотографии, а потом подметала битое стекло из фоторамок, Ивана сидела в шкафу в своей комнате и совсем как взрослая не плакала. Так и не отплакала потом ни воскресные походы за мороженым, ни помощь с домашним по математике, ни взрослые и очень настоящим советы, как нужно жить. Например, не бегать за мужчинами и трамваями.

После этого она до самой маминой смерти не разговаривала с ней ни о чем, кроме как что сегодня купить в магазине и чья очередь мыть посуду.

Все это она рассказала Марко, когда они сидели на кухне на пыльных стульях и курили в пыльную пепельницу. Пыльным было все. Когда мамы не стало, Ивана сначала сдавала квартиру, а потом стало все равно. У Иваны появились своим статные красивые мужчины, и некоторые – с голубыми глазами. Деньги со сдачи квартиры не шли ни в какое сравнение с суммами, на которые они покупали Иване красивую жизнь. Ивана подумывала ее продать, но руки не доходили, и чем дороже на этих руках был маникюр, тем меньше Ивану беспокоила судьба квартиры. Теперь дошли ноги: буквально. Добежали по страшной ночи, наполненной звуками выстрелов. Хлипкий замок Ивана так и не сменила, в нем по-прежнему легко отжималась собачка.

В квартире от прошлых жильцов нашлась пачка неубиваемых макарон и мясные консервы, на которых вышел срок годности. Марко вскрыл банку кухонным ножом, понюхал и сказал, что, если проварить в кипятке, то ничего страшного. Масло прогоркло, зато соли ничего не сделалось, поэтому еда вышла сухая, но хотя бы не пресная. Когда закончили с ужином, Марко спросил:

– Слышь, киса, тут, может, какой шмот остался от хахаля мамкиного?

Ивана, вопреки обыкновению, не взвилась, а задумчиво нахмурилась.

– Нет. Ничего. И жильцы все вывезли.

– Ясно. Жаль, бре. Ну, может, твое что осталось? Переоделась бы. Смотреть жалко.

– Моего нет. Есть мамино. В шкафу осталось. Я в ее комнату никого не пускала, она всегда на ключ заперта была. Сдавала так.

Когда Ивана ушла переодеться, Марко остался на кухне и положил себе добавку макарон. Когда из комнаты раздался звук срываемых с вешалки плечиков, спокойно ел. Когда послышались плач и всхлипы, отложил вилку. Когда Ивана завыла, встал и пошел в комнату.

Ивана сидела на полу среди разбросанной одежды перед развороченным югославским платяным шкафом. Вокруг нее валялись грубые платья, шерстяные кофты, какое-то древнее пальто, туфли с квадратными носами. А за ними лежало что-то пестрое и легкомысленное. Легкое, тонкое и мягкое даже на вид. Платья, шарфики, лодочки на тонком каблуке. Ивана сидела и одной рукой прижимала к груди шарф, а другой стучала лодочкой по полу и выла.

Марко подошел и присел рядом на корточки. Попытался забрать у нее туфлю. Это стоило ему кулака, с силой ткнувшего в плечо.

– Ну-ну, киса. Ну все. Все. Отдай.

Они просидели перед развороченным шкафом час. Ивана уткнулась Марко в плечо и плакала, пока в теле, кажется, совсем не осталось воды, а потом жадно пила стакан за стаканом из-под крана, которые Марко приносил и приносил с кухни. Потом он помог ей разыскать старую дорожную сумку и несколько оставшихся от прошлых жильцов полиэтиленовых пакетов. Вместе они рассовали одежду по сумке и мешкам, а когда темнота за окном разбавилась мутным светом от готового показаться из-за горизонта солнца, вместе пошли во двор, чтобы вынести прошлое в угол двора, где вплотную к кустам стояли мусорные баки. Ивана проводила взглядом последний пакет и спросила:

– У тебя сигарета будет?

– Давай домой дойдем, киса, тут небезопасно.

Ивана придержала его за рукав.

– Маки… подожди. Послушай. Давай… давай договоримся? Я тебе кое-что расскажу. А ты не будешь меня ругать. Ты ведь не будешь меня ругать?

Марко хотел отмахнуться и сказать, что некогда сейчас такие разговоры разговаривать, и вообще, «я тебе мамашка твоя, что ли, совсем дура, бре, или как»? Но вместо этого почему-то пожал плечами: давай, мол.

– Это про аэродром, – начала Ивана, но не закончила.

Взвизгнула. Кусты зашевелились.

Марко схватил ее за руку и больно дернул в сторону, заставляя отшагнуть и заслоняя спиной. Рука потянулась в карман куртки, но пистолет был потерян где-то на бегу. Марко не успел убрать руку, когда кусты заговорили.

– Не надо, – сказал мужской голос. – Не стреляйте. Я выйду. Буду держать руки на виду.

Кусты зашевелились. Из них вышел высокий плотный мужчина с залысиной на широком лбу. Он держал руки в воздухе ладонями наружу.