– Валите, сказал.
Алиса сделала было еще шаг. Хотела подойти, присесть рядом. Может быть, погладить по плечу. Но Марко расслышал шаг и рыкнул:
– А ну, отошла!
Отвернулся с тихим шипением. Только костяшки пальцев побелели от того, как крепко он прижимал к себе госпожу Марию. Донеслось глухое:
– Русская. Как братишку прошу. Свалите на хер. Все. Сейчас.
Алиса встала. В голове почему-то крутилось, как в день их знакомства Марко ел чипсы горстями и запивал сладкой газировкой.
– Ох, Маки… – шепотом сказала она.
Он, кажется, услышал. Дернулся. Пробубнил:
– Русская? Если выживаешь. Моих найди. Передай им… передай им про меня что-нибудь хорошее, ладно?
– Самое хорошее, Маки. Только самое хорошее.
Марко назвал адрес. Алиса повторила. Только тогда госпожа Мария сама разжала объятия и осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, погладила парня по голове. На вязаном кардигане остались бурые пятна.
– Сале, – сказала она.
Раздались тяжелые шаги по деревянному настилу – возвращался конвой. Под цепкими взглядами и двумя дулами автоматов четверо пошли прочь от палатки.
К Бранкову мосту вышли меньше, чем за двадцать минут, совсем как в мирные времена. Прошли мимо траурного французского посольства, исписанного размашистыми граффити, вниз по мощеному булыжником Косанчичеву венцу. По обе стороны тянулись вывески баров и кофеен. Обычно под вывесками стояли битком забитые столики, в воздухе висел гомон человеческих голосов и музыка из колонок. Сейчас было пусто. На обочине валялся сломанный летний стул. Четверо дошли до конца улицы и спустились по крутой каменной лестницы. Уже с пролета было видно пост на мосту.
Первая заградительная линия стояла без людей. Торчали металлические распорки с натянутой поперек желтой лентой, которую обычно используют, чтобы огородить аварийные работы на улице. Метров через двадцать стоял брезентовый тент, рядом с которым горела уличная жаровня. На таких жаровнях по всему центру города весной и летом жарят каштаны и продают по сто динаров за маленький кулек и двести за большой. У жаровни стояли трое. Один перемешивал что-то на углях, остальные негромко переговаривались. За их спинами виднелась застава из джутовых мешков, по виду с песком или щебнем. Дальше к другому берегу реки Савы тянулся пустой мост.
Прибрежная линия была тихой и безлюдной, но дальше, ближе к линии горизонта, в воздух поднимались темные столбы дыма. В воде отражалось темнеющее вечернее небо. По оба берега лежал город: лоскутное одеяло разномастных домов по эту сторону и югославские многоэтажки, которые чередовались с модным высотным новостроем, через реку. За три года Алиса запомнила абрис города так, что могла бы нарисовать его по памяти с закрытыми глазами. Абрис щедро расходился по сувенирным кружкам, футболкам, открыткам, по обложкам книг, которые покупали не только туристы, но и свои, местные.
Легкий ветер сменил направление. От моста донесся запах жареного арахиса: неуместно мирный, домашний.
Четверо пошли прямо на заставу.
Их заметили за секунду до того, как Алиса подняла руки за секунду. Мика и Ивана без слов последовали ее примеру. Один из часовых навел луч фонарика, второй взял группу на мушку. Третий невозмутимо перемешивал орехи на жаровне металлической лопаткой.
– У нас пропуск! – крикнула Алиса. – Не стреляйте!
– А ну, стоять! – раздалось с поста. – Эти пусть выйдут из-за спины, чтобы всех видно было!
Алиса шагнула в сторону. За ее спиной стояла Ивана. Рядом Мика одной рукой обнял за плечо госпожу Марию. Луч фонарика забегал по их фигурам. Потом часовой с оружием наклонился к тому, что с фонариком. Они коротко перешепнулись о чем-то. Тот, что с фонариком, снова окрикнул:
– Руки держать, чтобы я видел! Все время! Медленно вперед! Кто резко дернется – на месте положим!
Алиса сделала медленный шаг. Еще один. Еще. Свет от фонарика стал ярче. Часовой посветил ей прямо в глаза, а потом перевел луч в сторону и проделал то же самое с остальными. Вернулся к ней. Алиса заморгала. Глаза резало.
– Откуда взялись?
– Из генштаба. У нас пропуск. У меня в кармане. Я достану?
– Стоять.
Солдат подошел. По виду ему было лет тридцать. В свете фонарика было видно, что квадратная челюсть густо заросла темной щетиной, а через бровь тянулся старый шрам. Он сам полез шарить по карманам.
– В правом, – подсказала Алиса, но часовой только хмыкнул.
Обшарил каждый карман, задерживаясь рукой дольше, чем нужно. Пока обшаривал, больно сжимал через ткань то бок, то бедро. Алиса стиснула зубы. Наконец, часовой достал листок. Посветил на бумагу, и глаза, наконец-то, смогли отдохнуть от яркого света. На изнанке век вспыхивали белые пятна. Наконец, солдат закончил изучать пропуск. Помахал им в воздухе.
– Откуда у вас это?
– Из генштаба, – повторила Алиса. – Господин Тошич лично выписал.
– Сам вижу. Спрашиваю, откуда.
– Мы с ним знакомы. Еще до всего.
– До всего, значит?
Солдат дернул уголком рта, как будто от зубной боли.
– И что, как познакомились?
– Я журналистка. Брала у него интервью.
– Акцент чей? Словенка? Боснийка?
– Русская.
– Откуда в России?
– Из Москвы.
– Православная?
