– А свежины-то своим, вот, возьми! – Нина Васильевна вскочила и, пыхая, побежала следом. Глеб остановил ее в сенцах.
– Нет, не треба.
– Как же… помог же ты нам – и резал, и разделал…
– Не едят они. Постуют.
– Как постуют? Что сейчас за пост?
– Вечный пост, Нина Васильевна, – приглаживая влажные от домового тепла волосы, ответил Глеб. – Привыкнуть боятся. А то как-то в последнее время они стали хорошо жрать с вашей доброты. Боюсь, привыкнут и потом я полягу тут, как соломенное чучелко на огороде, лишь бы они кишку набили.
Глеб толкнул калитку и вышел. Он шел к дому медленно. Лиза догнала его.
– Извини его. Он дурак, когда пьяный…
– Я заметил, – оттирая капельки крови от рукава рубашки, сказал Глеб.
– Ты… я… что-то не так сказала?
– Ты все не так сказала.
Лиза нахмурилась.
– Извини меня.
– Нет. Я должен подумать.
– О чем?
– Как быть дальше.
– Но у нас же все хорошо…
– Хорошо? Ты называешь это «хорошо»? – Глеб, оглянувшись, нет ли кого-нибудь, подтащил ее к себе за рукав джинсовки и обнял чересчур сильно, так, что Лиза негромко вскрикнула:
– Пусти…
– Да? Уверена?
– Пусти меня! Кузнечик! Отпусти!
Глеб хотел поцеловать Лизу, но она вывернулась:
– От тебя… самогоном несет! И еще чем-то гадким…
– Да, конечно, я же колол ваших свиней. Мяса заработал.
Лиза отдувалась и часто дышала.
– Завтра поговорим.
– Завтра так завтра, панночка Лизунчик!
– Не называй меня так! – крикнула Лиза и топнула ногой, сама от себя того не ожидая.
Глеб презрительно бросил ей через плечо:
– А вы, Лизунчик, не топайте на меня ножкой.
Она хотела что-то ответить, но не посмела и побрела домой.
Дома у Белопольских почти все спали. После вчерашнего скандала на столе валялись осколки бутылки и стаканов. Адоль воевал с матерью за полтинник, чтобы сходить на набережную к Шубышкиным за самогоном. Мать в результате ушла в пять утра из дому по грибы и до сих пор не вернулась. Завернула, видимо, с грибами к куме Любаньке и, скорее всего, осталась там ночевать. Адоля тоже не было. Пил с Хлусовым. Значит, надолго. Маринка и Яська спали вместе на одной кровати, согревая друг друга под драным, побитым молью ватным одеялом.
Глеб убрал осколки, смел на руки куски хлеба и объедков, чтобы не разбудить младших, отнес Яську на печь и укрыл покрывалом.
Он не мог уснуть. Достал из своей хованки* в глиняном глечике* материн носовой платок, в котором было завернуто колечко, купленное для Лизы – еще тогда, когда он продал белую лошадь. За нее покупатель все равно всучил ему сто долларов. И Глеб купил на эти деньги пять мешков комбикорма для кур и это простое кольцо с сероватым моховым камушком с желтыми прожилками. В райцентровском ломбарде.
Он не особо отличал золото от серебра: золото пожелтее, это да, ну и что?.. Но это простое колечко казалось ему красивым, потому он его и взял. И вроде бы подходило по размеру…
Почему бы не позвать сюда Лизу? Наверняка она такого не видела и не увидит. А тут сразу все решится. И дальнейшая судьба их отношений… Глеб спрятал кольцо в глечик, упал на скрипучую кровать, сразу провалившись в тяжелые мысли. Темно и страшно. Этот дом, этот быт, эта неумытая бедность, это тяжелое нищенство.
Зачем в этом аду такое чувство, кому оно нужно?
Глеб встал, вспомнив, что нужно идти точить штык-нож, что назавтра и у Отченаша работа. Соскочив с крылечка, вошел в низкий, обмазанный кизяком* сарай и достал с полки оселок*.
Штык-нож от винтовки «Маузер» – это все, что осталось от деда. Сточенный, трофейный, старый… Глеб украл его у бабки из сундука, когда они собрали вещи для переезда из Слободки.
…Он больше никогда не увидит моря.
Не наденет синюю курточку с золотыми якорями на воротничке.
Дед больше не поднимет его на плечо, чтобы он посмотрел корабли в порту… Гладя лезвие ножа по шершавому камню, Глеб улыбался, но на глазах его то и дело появлялись капли слез, которым он не мог дать никакую волю.
…Огромные белые корабли и морские баржи, груженные кубиками разноцветных контейнеров…
Вдруг в ворота стукнули. Глеб напрягся и, отложив оселок на место, взялся за рукоятку ножа. Если это Адоль, он точно его убьет и прикопает.
Нет, это стук робкий.
Глеб побежал через двор к калитке, загребая галошами. Рванул хилую дверку.
Лиза в голубой длинной клетчатой рубашке, с заколотой на макушке косой и пакетом стояла у калитки.
– Ты чего здесь?
Лиза смутилась, стала мять пакет.
– Да я… принесла Яське игрушки… тут перебирала у себя…
– Тебе самой скоро рожать, а ты чужим детям раздаешь… – грубо ответил Глеб, не пуская ее в калитку.
– Да уж, конечно, скоро… и он мне… не чужой, он твой брат…
Глеб забегал глазами, не зная, как быть. Пустить? Пусть увидит?
– Ладно… этого козла дома нет, мать тоже не вернется сегодня… заходи.
Лиза вошла в темный двор, украшенный только яблоней, растущей у раздолбанного временем крыльца.
– Мне завтра работать, я немного занят был… – объяснил Глеб свою взлохмаченность.
– А сейчас? – выдохнула Лиза.
– Сейчас я тоже занят, но если ты хочешь, то зайди. А то на улице комары с лесу летят.
