Лиза поднялась по полуразваленному крыльцу и вошла в сенцы. На веранде была устроена кухня. Стоял стол, плитка и длинная кровать с железным оголовьем.
В открытом настежь доме сопела Маринка, разметавшись на кровати, и белая Яськина ручка живописно свисала с печки, подергивая чумазыми пальчиками во сне.
Глеб втолкнул Лизу в переднюю комнату, где спал один, когда к нему не подселяли мелких.
Лиза опешила от бедного быта этого дома, который осветил низкий фонарь из окон. От ободранных стен, грязных половиков, отсутствия межкомнатных дверей и вообще какого-либо личного пространства.
Глеб зажег настольную лампу без плафона на жилистой железной ножке.
– Вот, теперь можешь сделать свои выводы, – сказал он отрывисто и сел, вытянув босые ноги, на половичок у пятой стены.
– Вот у нас стол, стулки, в городней хате спят мамка, Маринка и Яська… а я тут, в вулишной. А Адоль где хочет. Обычно на веранде.
– У тебя нет своей… комнаты? – переспросила Лиза.
– Ну, зачем мне. Я неженатый, – объяснил Глеб.
– А… поняла…
Лиза, стараясь не подать никакого вида, бросила пакет и, потоптавшись и оглядевшись, не нашла ничего другого, как сесть Глебу на колени.
Глеб развел руки.
– А… так ты не только смелая, но еще и глупая, да? Все-таки я был прав!
– Почему? – спросила Лиза и поцеловала его в лоб, обвивая руками за шею.
– Потому что ты и сейчас со мной и будто не видишь ничего, да?
Лиза отпрянула назад.
– Я же сказала, что люблю… или ты думаешь, что я испугаюсь твоей квартиры, то есть… это меня должно как-то отвратить? Все мы одинаковые, когда голые. Любят не за все это. Любят другое.
Лиза дотронулась до губ Глеба полуоткрытыми губами.
– Я сделал глупость, не надо было мне тебя так близко подпускать… – отвернулся он в сторону, и в свете лампы его волосы стали ярко-золотого цвета, и сам он стал будто живее.
– Ты три дня не приходил.
– Мне надо вообще исчезнуть за то, что я сделал, дурак. Твой батька с меня голову сорвет.
– Он мне не… – начала Лиза и осеклась, – не разрешает…
– Уедешь в свою Москву… А мне тут загибайся, да? – И Глеб положил обе ладони на грудь Лизы, спрятанную под рубашечным ситцем.
– Останусь с тобой. Но ты меня люби… – сказала она чуть слышно.
Глеб замер и грубо схватил Лизу за запястье.
– Ты маленькая и никак не ответишь за то, что сейчас несешь. Я буду отвечать, слышишь?!
– Слышу. Я отвечу. Все всегда отвечают. И я отвечу. А как – никому не известно!
Глеб раздергал клубок волос на Лизиной голове, и они осыпались ей на спину. Он снова вдыхал ее запах, прижимал к своей голой груди ее грудь, маленькую и горячую, а сам словно был не здесь, а в другом мире, может быть лучшем.
– Ты неправильно… двигаешься… – задыхаясь, сказал он, – надо вот так, а ты… не умеешь, расслабься… слушай меня… – И Глеб, схватив Лизу под выпирающие ребра, приподнимал и опускал ее, пока она, широко открыв глаза, не пискнула и не запрокинула голову и легкие судороги не побежали по ее телу. Тогда Глеб отпустил ее вдруг потяжелевшее и мягкое тело на половичок.
– Девочка… кохана… – сказал Глеб шепотом, – немедленно иди домой… иначе… я не…
Но Лиза, тяжело дыша и часто моргая, словно готовясь потерять сознание, села на полу, поджав ноги, как была – в расстегнутой рубашке. Глеб застегнул ее, поднял на руки и вынес из дома. У калитки они снова переплелись руками, и Глеб чуть не упал, зацепившись за лавочку в темноте. Оторвав от себя Лизу, он шепнул ей в ухо:
– Мамка твоя знает? Блин… у тебя пьяные глаза, иди до колонки, умойся…
– Нет, – заныла Лиза, запрокидывая голову. – Я… у дома посижу еще… на лодке…
– Не говори никому, ничего никому не говори… Хочешь сказать, скажи речке, скажи песку, скажи дереву… но людям не надо. Люди не поймут.
Лиза кивнула, махнула рукой и, оступаясь и тихо смеясь, быстро исчезла в темноте. Глеб услышал, как она ударила затвором своих ворот, и, накопав в кармане сигарету, откинулся на деревянный настил ворот.
– Или наказание за что-то… или… черт ее возьми… – сказал он и пошел в дом, закуривая.
Маринка, скрипнув сеткой кровати, приподняла лохматую голову:
– Трахаетесь? Я мамке расскажу.
– Убью, – сказал Глеб Маринке. – Только слово скажешь. Убью и закопаю в окопе.
Маринка хмыкнула и натянула на голову одеяло.
Передав через Маринку записку (которую та спешно прочитала и обсудила с Ватрушкой), Лиза ждала Глеба вечером на карьере.
Ласточки уже обустраивали гнезда в теплом песке. Пахло смолой и хвоей, с реки доносился свежий ветерок, но он не охлаждал Лизу. Глеб быстро шел по краю обрыва в сапогах, одетый как бандит, с ремнем и неизменным штык-ножом на бедре.
Он подошел к Лизе и, прежде чем она успела сказать ему что-то, толкнул ее с края карьера в песок, в одну из вымытых дождями ложбин, скрытых под корнями сосен. У Лизы сбилось дыхание. Глеб прижал ее к разломанному надвое корню дерева и, схватив за обе руки выше головы, сказал спокойно и без раздражения:
– Я, кохана, уже хотел было злиться на тебя, но не буду… – и, перевернув Лизу, задышал ей в завитый от влажности затылок.
Лиза уперлась лбом в ствол сосны и обхватила его, чтобы не упасть.
