Песок мерно ссыпался струйками на ее спину и волосы, ласточки испуганно свиристели, подняв переполох из-за незваных гостей, а Глеб все никак не отпускал Лизу, пока ее рука, держащаяся за шелудивую кору, не задрожала, как брошенная тетива. Глеб схватил ее на руки, и они спрятались в ложбине, облепленные песком и хвоей.
Лиза обнимала его и что-то непонятно шептала почти птичьим языком – то ли слова, то ли междометия, слившиеся в тяжелую жаркую речь.
Глеб целовал ей голову, руки, плечи, стянув майку и забросив ее куда-то на дно песчаной норы, и снова, и снова, уже дав себе волю и право, говорил что-то, не слушая Лизиных слов.
Прошло около часа или чуть больше, когда они успокоились и лежали рядом без всякого движения. По груди Лизы ползли муравьи, и Глеб ловил их, давил и смеялся. Он дышал в ее волосы глубоко и сладко, думая о том, что все ее причуды прекрасны и с ними он готов жить всю жизнь. Смиряясь и воюя, а потом снова разводя на пустом месте искры…
«Я же знаю, что так не будет длиться вечно. Все это провалится куда-то…» – думал он упоенно.
– Песок мокрый… Мне надо идти домой или сушиться у костра… – шептала Лиза. – Я грязная, надо на речку…
– Все красивое заканчивается… Вот этой самой грязью. Иногда хуже… – сказал Глеб, вздохнув. – Я, пока был мелкий, читал очень много. У нас в Слободке была такая хорошая библиотека… и библиотекарша… тоже… А мне было лет десять… Я начитался…
– Саранча и лягушки?.. – закрыла ему рот ладонью Лиза. – Мне тут рассказали про яму на плотине…
– Что саранча и лягушки? – тяжело дыша, улыбался Глеб, отводя ее ладонь. – А… ты про это. Да пока, знаешь, все пугают друг друга этой ямой. Но ведь посмотри, живут… Вместе живут все, по многу лет. И часто у самого края… ямы…
– Я их боюсь…
– Я их всех прогоню, кохана.
– Прогони их всех, Кузнечик.
Лиза смотрела, как ловко он зажигает костер от сигареты, как греет ее замерзшие ноги, как укрывает от прохлады вечера своей одеждой, и удивление брало: откуда в нем такое?
– Мой дед был моряком, капитаном. Он был очень уважаемым человеком, краснофлотцем. Когда он умер, палили в воздух на корабле, где он служил… А я мелкий был, лет семь, Маринка только родилась. Мы стояли на пристани, и мать везла ее в коляске на панихиду… И я тоже поднял пистолетик, у меня был, и пальнул пистоном вверх. Она, мать, размахнулась – и как даст мне в ухо… Тогда кончилось мое детство. Все сразу кончилось.
– А отец?
– Что тот отец… я его вообще не помню, дыра в памяти вместо него. Как корова языком слизала. Помню только, что мне идти в школу, а я на молочную кухню бегу и тащу эти всякие бутыльки… а потом за уроки. И так вился, падал уже… Мать тогда была красивая, ей-то было всего двадцать четыре года, когда родилась Маринка, я очень ранний. Совсем, то есть… Помню, как мы шли, а мать… у нее глаза же, видела, да? Это не те глаза, что сейчас. А те глаза были во все небо… так на нее смотрели мужики. И нашла же она упырка этого, ну как?..
– Да никто не знает, что нас ждет… – задумчиво сказала Лиза, подставляя к костру голые пятки, уже огрубевшие от хождения босиком.
– Ты похожа на мою тогдашнюю маму. Резкая ты.
– О, вот этого не надо только…
– Я о хорошем. В тебе есть какая-то сила, которая… заставляет хотеть того, чего хочешь ты.
– Это у всех нас есть.
– Не у всех, уж я-то знаю.
– Ты дитя природы.
– Я? – улыбнулся Глеб. – Как хорошо это звучит… Нет, это ты дитя природы. Лес и река – это твои родители, смотри, как они к тебе ластятся… В лесу сразу становится тихо, как ты туда входишь, потому что ты идешь в лес не вредить, ты идешь сюда, как в храм какой-то…
И Глеб, склонившись, поцеловал Лизины ноги. Она отдернулась от него, но особенно вырваться не получилось, потому что он уже дошел до коленок и начал щекотать ее за пятки.
Лиза уронила голову на сырой мох.
– Я хочу быть с тобой… – шепнул Глеб ей в самое ухо, – бери меня, даже если я умру, и ешь мое сердце.
– Я не питаюсь мертвыми сердцами, мне нужны живые… – отвечала Лиза, отводя с его лица светлую прядь. – И одного хватит.
Пока Сейм нагрелся, но не зацвел, идет пора ловить раков.
Лелькин брат Андрюха, Солдат и Борька Гапал со своей дурацкой кудрявой паклей на голове и носом, свернутым набок, постоянно торчали на пляже, напротив шпилька. Приезжали дачники, которым сразу же предлагались раки и теплая свежепойманная рыба. Ну и грибы: их продавали дачникам пьющие бабы, которые не ходили на буряки и вообще не работали. Некоторые еще торговали молоком и всякими творогами, ягодами и яблоками. На этот счет ничего нельзя было добыть матери Глеба. Она ездила в колхоз пороться*, сама видом не лучше этих буряков. Глеб не мог, подобно отчиму, беспробудно пить, оставив семью без пропитания. Он в любой свободный час что-то добывал.
