– Пусть приезжает, хватит там быкам хвосты крутить! Учиться надо! Вы тоже, доделаете дела и вернетесь! – кричала Ленусь в трубку, и почтарька Любанька внимательно слушала, чтобы доложить всем новости.
Нина Васильевна поникла. Она только завела кур и подросших гусят. На огороде еще стояли огромные вилки капусты, поеденные по краям бабочкой. Яблони грузли шафранными, багряными, малиновыми сортовыми яблоками.
– Ленусь, пусть поедет отец, привезет Лизку… и назад. Мы будем тут до холодов, а потом приедем, – сказала Нина Васильевна робко.
Как бросить Бима? А недостроенный сарай и гараж? Мужики кроют крышу, варят металлоконструкцию под виноград, да и картошка на обуховском огороде еще не выкопана…
– Ладно! Тогда с отцом мы передадим денег! А то вы там, наверное, все потратили! – кричала Ленусь.
Нина Васильевна кивала. С деньгами было трудно. Григорьич, оказавшийся никому не нужным военным прокурором в отставке, временами устраивался на работу в охрану или водителем, но долго не удерживался. Нина Васильевна, стесняясь жить за счет дочери и богатого зятя, покорно сносила обиды.
Лиза в отчаянии собрала вещи в рюкзак и перед отъездом ходила сама не своя. Глеб зашел вечером, чтобы проститься покороче, но они зачем-то пошли на плотину потрогать воду с плит.
Для Лизы это было ритуалом: трогать воду и слышать, как она по всей ширине реки шумит, падая в воронки, и разбивается всклянь*, образуя бело-желтую плотную пену.
К реке шли молча. Глеб не знал, что говорить. Весть об отъезде обвалилась на него, как стена рухнувшего дома.
Вокруг не было ни души. Фонарей в селе насчитывалось только три, и они прошли под светом всех трех, по всем улицам. Позади осталась лесная Боровка, береговая Маниловка, Середовка, Корчаковка, Бессаловка и Слободка, и уже шумел БАМ. Старый мельничный пруд, примыкающий к Сейму и реке Ломовой двумя боками, давно уже не отражал колесо мельницы, которую разобрали еще до войны. Теперь в его тухлой ряске плавала только луна.
– А мельники все колдуны… Они могли наслать на тебя сухоту или чесотку… – сказал задумчиво Глеб, кивнув на лунный косарик*.
– Да… а тебе, я так понимаю, только и надо того. Чтобы мы стали Петром и Февронией наших дней и умерли в один день, а после еще переползли в один гроб.
– Я такую тюфту не слыхал, – отмахнулся Глеб. – Книжки не мое, ты знаешь. Я перестал читать, когда бросил школу и первый раз украл коня из вишневского колхоза.
Лиза улыбнулась с чуть заметной горечью:
– Что завтра делать будешь?
– Працу*.
– Пасти?
– Да. Идем реку трогать.
Глеб взял Лизу за руку, и они пошли по бетонным плитам, служащим дорогой к БАМу.
От реки уже заметно несло холодом. Прелые листья, упитанные дождями, пахли как отваренные яблочные шкурки, а днем они так же выглядели, устилая передний полог леса.
Все враз стало ярким и светоносным, даже малые кусты бересклета в лесу жарко горели оранжевыми букетами. А как хорош был орешник с теплой желтизной овальных листиков!
Глеб сел на камень и потух.
– Что мы будем делать?
Река прибавила воды и теперь тихо проходила шлюз, урча водоворотами.
Лиза потерянно глядела на вышедшую из ветел луну.
– Хоть топись, – вздохнул Глеб и, поймав Лизу за руку, притянул к себе. Она набросила вторую руку ему на плечо.
Глаза его отблескивали. Лицо в темноте потеряло цвет и выглядело как мраморное, оглаженное резцом скульптора.
– Жди меня, Кузнечик.
Они сидели неподвижно, пока их не пробрал холод.
Медленно бредя обратно, Лиза задержалась под фонарем. Легкие пушинки, кружась в белом отсвете, сталкивались и вились, не имея пути и цели. Словно боясь земли и уже отвыкнув от неба.
– Белые мухи… – сказал Глеб, прислонясь к фонарю.
Григорьич и Нина Васильевна любили вставать и ехать на Москву в муторную тяжкую рань, когда голова еще удерживала сон.
Лиза не спала до утра. В тумане бессонницы она закрыла глаза и провалилась в смутный короткий сон, наполненный звуками домашнего быта: шорохом сумок, топаньем ног, скрипом и хлопками дверей… Во всем этом она плыла с Глебом на лодке – через заросли Гончарки, в чужое место, где среди облаков реяла паутина, а у полуденного солнца не было сил подняться.
«Ты отучишься, станешь адвокатом, откроешь свою контору, увидишь мир, найдешь себе крутого парня, не черт знает что…»
– Черт знает что! – бубнил Григорьич, вынося вещи. Лиза спала одетой, с рюкзаком у головы.
Она с большим трудом поднялась и пошла, в облаке волос, вчера перепутанных Глебом, пахнущих его «Примой», – чистить зубы и умываться под ледяной водой уличного рукомоя. Так же, совершенно без эмоций, Лиза влезла в машину, забросила рюкзак на заднее сиденье и еще раз взглянула на улицу.
