Глеб погрозил ей пальцем, и Ирка убежала.
В конце концов они потеряли всякую осторожность, не в силах уже сдерживать чувств. Смешались медь и золото, и они сплелись, казалось, навечно, чтобы искрить во все стороны, ослепляя других и не понимая своей обреченности.
Приходя работать к москвичам, Глеб приносил цветы, которые рвал бесконечными кустами. А на заре, проезжая мимо со стадом коров, перекидывал букет во двор, ударяя бичом, чтобы Лиза сквозь сон услышала его привет.
– Лизунчик! Твой Кузнечик едет… – вздыхала, смирившись с происходящим, Нина Васильевна. – Красавчик, а? Ох, бедный красавчик…
Он был слишком непохож на местных с их прической «ресничка» и акающим говорком, выводящих Лизу из себя простотой и грубостью. В Глебе было много редкого. И воспитание, и удаль, и отчаяние, и невыразимо-хрупкая красота, скрытая в жилистом ловком теле, и трогательность, и характер, который Лизе пока еще был непонятен…
Но вот в Москве она его не видела. Это как можно было его оторвать от матери-земли? От всего этого – лесного, речного, песчаного, плодородного, – перерезать невидимую пуповину, через которую происходило его дыхание здесь… Нет, не видела его Лиза. Не являлся он ей начищенным до блеска мажорчиком на крутой тачке среди орущего сигналами московского проспекта. Не показывался сидящим среди тополиного пуха в кафе на Чистопрудном. Его стихия тут. Только так.
Пока его не было рядом, Лиза снова становилась птичкой: бегала с соседскими ребятами по лесу, купалась и каталась на велосипеде. Но Глеб добавлял во взгляде такую томность, что с его приходом все птичьи свойства слетали напрочь.
Казалось, все становится на свои места. К Лельке забегал Борька Гапал, тоже носил цветы и подженивался. Слухи и сплетни, самые всевозможные, носились по селу. Маринка и Ватрушка подглядывали и подслушивали, но никого это не волновало. Ребята тоже перестали подъезжать к дому Лизы. Все уже знали, что она «занята» и не стоит даже пытаться отбить ее у Горемыкина. Он хоть и молод, но своего не отдаст.
Еще в июне Нина Васильевна познакомилась с дачниками, жившими у самого кордона, и тучная, с мужской стрижкой Лариса иногда заходила выпить чаю с шумным внуком Арсением. Теперь эти дачники уехали и оставили Нине Васильевне ключик от дома, чтобы за ним был присмотр.
Ключик с красной, как из сказки о Синей Бороде, ленточкой висел в связке над входной дверью.
Как-то вечером Григорьич застал Нину Васильевну плачущей. Она шелудила горох, и слезы текли по окраинам ее крылатого острого носа.
– Чего ты, мать? – спросил он удивленно.
– Лизавета-то наша … совсем выросла… Смотри, уже и парня завела. А ты хоть знаешь, что она с ним… гуляет?
Григорьич понуро сел на табурет.
– Знаю. И что теперь, мать? Дите выросло, надо понимать… Они сейчас умные, может, не принесет в подоле…
– Умные! Жалко! – с подвыванием продолжила Нина Васильевна. – Растишь их, растишь, а они потом…
– Ночная кукушка дневную перекукует, мать, – вздохнул Григорьич. – Успокойся, сама такой была.
Нина Васильевна хотела что-то возразить, но, утерев слезы, глубоко задумалась и даже улыбнулась кокетливой улыбкой.
– Да… Да… Лучше и не вспоминать. Лучше не вспоминать!
Как-то Нина Васильевна официально заявила, что разрешает Лизе и Глебу играть в карты у москвичей и немного протапливать сыроватый дом.
К концу августа ночи стали прохладнее. Глеб мог в любых условиях зажечь костер, но и он уже не спасал от лесного холода. В доме дачников было намного теплее.
И они протапливали, а пока огонь, раздуваемый тягой, гудел и бесновался в печи, Глеб и Лиза могли хотя бы лежать под одеялом на диване.
– А ты знаешь, если нас засекут здесь, мне будет стыдно! – шептала Лиза, водя сонными пальцами по груди Глеба.
Глеб улыбался:
– Ты пропахла костром, как Жанна д’Арк…
Сколько километров прошли руки Глеба по телу Лизы в те прохладные ночи, оба устали считать. Но через несколько дней вылетели последние ласточки, и стало совсем тревожно.
Москва для Глеба была туманней комаровского луга после третьего Спаса. Он почему-то думал, что Лиза поживет там несколько дней, разочаруется во всех разом и приедет назад. Поэтому прощаться Глеб не хотел.
Еще он сильно удивился, когда в райцентре на базаре его встретил военком, поцокал языком и сказал:
– Глеб Горемыкин, а вот про тебя мы и забыли… Ну, ничего! От армии и от любви человек никуль не денется!
Забывали и других. Детей всяких местных шишек и тех, кто засылал на откуп свинью или быка – по местному обычаю. У Горемыкина не было свиньи или быка. Да даже если б и были, он бы выбрал армию. Потому что… вдруг он будет служить в Москве?
Но все равно поник окончательно. Если до того Глеб ярохвостился
Походы в лес прекратились внезапно – одним звонком.
