Пухов хитро улыбался. Корявый ржал. Только Кочет как-то въяве представил, что будет с ним, если Горемыкин узнает правду. Конкретно – кого он пришибет первым и кого протащит за конем, привязав за какую-нибудь очень нужную часть тела.
– Ребят, может… не надо… – мямлил Кочет, пока разговорчивый Пухов считал деньги, сидя на телеге.
Но Пухов, размахнувшись, треснул ему оплеуху:
– Да мне замочить этого гада Горемыкина – что ложку меда слопать! Девку у меня увел? Ага! И не впервые!
По оконцовке деду привезли только полконя.
– А где… где… ешшо! – заорал дед, хватая грабли.
– Это ты у Горемыкина спроси! Пропил и пьяный на Песках валяется! – крикнул Пухов, отъезжая.
Дед, пожевав цигарку, решил не идти на Пески. Уже смеркалось. Но Глеба пообещал не то что убить, а уж покалечить точно.
За неделю Глеб и Лиза виделись два раза по несколько минут. Она приходила к нему, совсем немного болтая через окно, и, увлекаемая набегавшими соседями, вскоре исчезала. Зайти в дом к Белопольским ей было стыдно.
У Глеба было чувство, что весь мир на него ополчился. Прибегала Лелька с протертой смородиной, суетилась в доме, пока он отлеживался с забинтованной ногой и затянутыми полотенцем ребрами. У него не было сил даже выгнать ее.
Мать постоянно шарилась по соседям, а Яська умучил Маринку, шагу не давал ступить. Его нужно было регулярно чем-то кормить, и Глебу так или иначе приходилось вставать и готовить для младших.
Судя по всему, Глеб сломал два или три ребра и пару пальцев на правой ноге. По ночам страшно болела спина и грудь, так, что если он и засыпал, то от усталости. Но дергать из полотна лета хоть мережку* недели, терять золотые дни, было невыносимо.
Чуть стало лучше, Глеб поднялся и поплыл с Лизой в затон, где можно было скрыться от вездесущих местных глаз. Там, в тишине, под треск стрекозиных крылышек, Глеб целовал ее, и спокойная река плескала о гулкий алюминий обшивки катера.
Лизе казалось, что лето вечно. Она не замечала, что лилии перестали высовывать из воды пышные белые головки, что вылетели аистята и стало втрое больше ласточек над рекой.
Лето убывало.
Река согрелась и заплыла рощами кошуры*. На мутной поверхности колебалась пленка пыльцы, через которую выплескивала белобокая рыбка и падала, извернувшись, полным счастья жизни кульбитом.
Мать и отец занимались домом, садом и огородом. Лиза изредка помогала полоть, ходила за водой, брела в магазин, непременно заворачивая в лес напротив дома Глеба, когда видела, как он сидит у колонки под молодой вишней и что-то вечно чинит.
Он выбегал на ее потаенный свист и, схватив за руку, тащил в подшерсток леса. Иногда они заходили за моховые, словно бархатные, холмы, в глубину, где высились настоящие корабельные деревья, ровные и прямые, и оттого приговоренные к скорой вырубке.
Глеб садился на мох, а Лиза в его ногах, и они смотрели друг на друга бесконечно долго – так долго, что и сосны, и небо с обрывками облачков, и шум ветра становились отдельным миром.
– Я раньше боялся леса, а потом пообвык. Лес – это стихия. В нем ты и никто, и его часть, и он будет, когда нас не будет. Вот от нас не останется ничего, а он так же будет пахнуть смолой и хвоей, подогретой солнцем… – говорил Глеб, заклиная Лизу растворяться в лесной колыбели.
И она вглядывалась в его тинистые, озерные, русалочьи глаза – зеленоцветные, как стеклышки битых бутылок: коричных, изумрудных, салатовых. Смотрела на губы с красиво прорезанным рисунком, чуть округлым к уголкам рта и оттого в вечной полуулыбке. Нос, тонкий и прямой, слишком изысканный для местных жителей… Гладила соломенные, местами почти белые от солнца, немного волнистые на макушке волосы.
А он целовал свежее, полное белизны юности лицо, желтоватые глаза, тонкие, словно нарисованные полутенью, губы. В нем не отзывалось ничего, кроме горечи и отчаяния, когда он пытался представить, что будет, когда закончится лето. Они оба не хотели об этом думать.
– Вот полетят белые мухи*, – сказал он однажды, когда они сидели в лесу, – и ты оставишь меня…
– Я не оставлю тебя, пока буду дышать, – тыкаясь в его грудь, шептала Лиза, – а если и уеду, то вернусь… Только ты будь сильным и жди меня.
– Боюсь, что придется выбирать одно из двух. Быть сильным – или ждать тебя.
Как-то они шли по лесу за руки и встретили возвращающегося из райцентра дядьку Женьку Рядых, отца Лельки. Лиза поздно бросила руку Глеба.
– О-о-о… да у вас любовь, что ли? – присвистнул хмельной дядька Женька.
Глеб ничего не сказал. Лиза застыла на краю зеленой лужи, поправляя лямку сарафана, кивнув, пока старый Рядых проехал домой «обрадовать» неслучившуюся невесту.
– Ну все, теперь все будут знать, – сказал Глеб, сплюнув. – Этот разнесет, как сорока на хвосте.
Лиза покраснела:
– Может… забудет?
– Да для них каждый чох – событие.
Другой раз, когда они сидели, обнявшись, под деревом, в глубине леса мимо пробежала Ирка Шубышкина с двумя шубышатами.
– Чей-то вы расселись… Обнимаетесь тут! А ну вас кабан какой увидит, – усмехнулась она, отводя завистливый взгляд.
