Через минуту, со смехом и разговорами, Глеб уехал, а Фиса, целомудренно запахивая бушлат, на дрожащих ногах вышла из коровника.
Кто-то заметил, что она была там с Глебом, и взорвался смехом, на что Фиса, по обычке сдвинув брови, подобрала из грязи доску и с силой швырнула ее в сторону.
Если бы Фиса знала, к чему приведет ее краткосрочное помрачение ума, она ни за что бы не стала затевать эту историю.
Вернувшись бегом с работы, она кинулась убирать в хате.
Жила Фиса у бабки-бобылки, которая несколько месяцев уже как слегла и требовала ухода.
Бабку Фиса заселила за шкаф в комнатке, и сама теперь была хозяйкой всей жилплощади, состоящей из ветхого дома с печкой и полуразвалившихся сараев с курами и индоутками.
Фиса вилась день и ночь, тягала с работы комбикорм для птицы, убирала за лежачей бабкой, у которой внезапно нашлись племянники, грозящие выбросить Фису вон, как только старуха преставится.
Еще у бабки был вредный характер. Приходилось ей готовить, иначе она ногой толкала табурет с едой, если Фиса приносила не такое, как ей хотелось.
Уезжать больше Фисе не хотелось: она и так намоталась после детдома, а свое жилье ей государство дать забыло. Якобы дом для детдомовцев взялся строить частник, да не достроил и уехал за границу. И теперь ищи ветра в поле или судись до содранных ногтей.
Легче было устроиться как-то так. Фиса и вышла сразу замуж за хорошего, на первый взгляд, мужика, старше лет на двадцать. А потом мужик, как обычно, показал свое «я», и Фиса едва спаслась от него в ночной рубашке по морозу.
Год назад ее муж помер, совершенно разбазарив по пьяни все имущество. Даже домотканые половики умудрился продать заезжим москвичам.
Дом их стоял на краю поселка, и по нему гуляли ветры.
Пока Фиса убивалась, чтобы выжить, соседи вытянули шифер из забора, вытащили стекла из окон и вынесли диван, единственную стоящую мебель, кроме деревенских скамеек.
Фиса и осталась жить у бабки.
Ожидая Глеба, она очень волновалась. Мыла пол на карачках, кормила бабку, курей с утками, вытерла пыль по подоконникам и сунула в духовку синюшную курицу из районного магазина «Метелица».
Пока натопился дом, с Фисы сошло семь потов, а надо было еще краситься и мыться. Извести дух телятника. Поплескавшись над оцинкованным тазом, Фиса уселась за стол у окна, включила лампу и накрасила глаза.
Смотрелась она несколько ошарашенно.
– А теперь, душа-девица, на тебе хочу жениться, – всплыла Фисе на ум строчка из детства.
Глеб, выбивая замерзший суглинок, уже летел на черном смоляном коне по улице. Это было слышно. Фиса проглотила слюну.
Аромат курицы наполнял хату.
Бабка что-то бурчала за занавеской.
Фиса, надев платье с рынка – чрезмерно обтягивающее фигуру, с идиотскими блестками и зеленое, как яблоко сорта Симиренко, – сунула босые заскорузлые ноги в галоши и вышла открывать.
Глеб пришел под хмельком. Но вид Фисы его не то чтобы удивил, а удручил еще больше.
Он спрыгнул с коня. Завел его во двор, по-хозяйски нашел пустое ведро, налил из колонки воды и поставил в сенцы греться. А коню надергал из копычки сена и, подведя к полуразвалившимся яслям, оставшимся от прежней скотины, примотал коня на длинный повод и задал ему сена.
Фиса с бетонированного крылечка наблюдала за ним, поводя плечами.
Тулуп на ней был, но ногам было зябко. Наконец, вымыв лицо и руки, поправив бесстыдно красивые, совсем позолотевшие к зиме волосы, Глеб вскинул на Фису глаза.
– Самогон есть? – спросил он. – Пить будем?
– Ну… будем… Пошли в зал, – кивнула Фиса, задрожав губами от глубочайшего смущения. От той Фисы, что орала на всю базу, и следа не было.
Глеб вспрыгнул на крыльцо и зашел вслед за ней в душный мрак дома, из которого несло неухоженной старостью, которую пытался перебить дух жареной куриной шкурки.
Фиса наметала на стол еды, опорожнив холодильник. Огурцы, помидоры, холодная мягкая картошка, затвердевший серый хлеб и варенье в пластиковой вазочке с отбитыми цветочными краями.
Следом Фиса поставила на плиту чайник и, позвенев стаканами, принесла из кухни бутылку.
Глеб оглядывал хату. Бедно. Царство клеенки. На полу коричнево-черный, с дикими цветами ковер. Кровать, наскоро прибранная под лоскутное одеяло, – бабкино. На стене велюровые олени несут солнце в рогах, а над солнцем убийственно зеленая бахрома, прерываемая прибитой прямо к ней серией портретов.
На одном портрете – молодая бабка, сидящая рядом с мордатым мужиком… Как они так фотографировались, с такими-то лицами, словно им в этот момент ногти рвут? А может, и он так может, вот с этой… Может, это его судьба? И нечего задыхаться от дыма, когда огонь растянуло сотнями километров разлуки. Самой жизни.
– Уже курочка поспела. Я сейчас, – вырвал его голос Фисы из раздумий.
Он проводил ее, скользнув глазами по обтянутому невыносимым платьем круглому заду – к слову, почти идеальному.
Глеб налил, чтобы долго не ждать. Назавтра ему нужно было ехать в военкомат, и он хотел совместить свой визит к Фисе с этой поездкой.
Чтобы не возвращаться домой, а переночевать прямо у нее.
