Фрида бросила на мать нежный взгляд. Та всегда умела утешить и найти выход из затруднения. Это занятие немного отвлечет отца, он скоро позабудет об утреннем разговоре. Все же отец упрям невероятно, но и сестра ему под стать. Что касается Ференца, то Фрида почему-то была уверена: под мягкой, интеллигентной внешностью скрывается решительная и даже безрассудная натура. И если отец не отступится от своих требований, семье грозит кризис. Хорошо, что мама сильная женщина, что у нее есть ученики, что она шьет занавески к затемнению и как ни в чем не бывало ведет корабль повседневной жизни: готовит из дешевых продуктов вкуснейшие блюда, печет пирожки, играет «Турецкий марш» Моцарта и поддерживает семью в целом и каждого по отдельности.
– Фрида, эти ножницы затупились. В кухне есть острые, принеси, пожалуйста!
Фрида принесла. Самуэль встал с кресла и подошел к жене:
– Ты давай режь, а я буду клеить. Так мы быстрее все сделаем, – неожиданно предложил он.
– Сегодня утром на пароходе одна пара разговаривала между собой по-французски, и на них накинулись двое парней, – внезапно принялась рассказывать Броня. – По виду студенты. – Она повернулась к Фриде. – Они обвинили их в неблагодарности, что, вместо того чтобы выучить турецкий, евреи продолжают говорить по-испански, хотя из Испании их выгнали уже сотни лет назад, а сейчас они выбрали французский. Что ты скажешь по поводу этой сцены?
Фрида пожала плечами:
– Возможно, в чем-то они правы.
– Нам повезло, по сравнению с теми, кто приехал из Испании, – продолжала Броня. – Ведь я везде говорю на идише или на русском, и все думают, что я иностранка, никто не возражает.
– Но дело же вовсе не в этом, мама, – сказала было Фрида, но сразу замолчала, так как поняла, что нет никакого смысла обсуждать с матерью, что на самом деле происходит. Вместо этого она встала и поставила на граммофон пластинку. Это была Шестая, «Патетическая», симфония Чайковского, которую очень любил Исмаил.
Интересно, где он сейчас? Чем он занят? Он с такой тревогой рассказал про болезнь отца, и ему никак не удается найти время побыть с ним.
Слушая первую часть симфонии, где воодушевление и отчаяние то и дело сменяли друг друга, Фрида почувствовала, как внутри нее все сжалось. Эта музыка была выражением борьбы, противостоянием композитора ударам и превратностям рока. Интересно, почему Исмаил, который всегда выглядел веселым и довольным жизнью, так любил Чайковского, а в особенности это печальное, горькое произведение, которое, по его словам, было написано так же, как и моцартовский «Реквием».
Фрида вновь принялась за работу, предоставив будущим дням дать ответы на эти вопросы.
Исмаил открыл глаза. Мокрый снег стучал в маленькое окно, за которым еще царила ночная тьма. Рядом на полу мирно сопел брат Исмет. Накануне братья проговорили допоздна. Исмаилу нужно было в клинику Джеррахпаша к семи утра. Но ему так не хотелось выбираться из-под теплого одеяла, особенно когда впереди такой длинный рабочий день. Утренний обход с профессорами, доцентами, ассистентами и стайкой практикантов, бесконечные ряды коек, операции, на которых его всегда преследовало чувство собственной бесполезности, что он только наблюдал, хотя он и старался на каждой чему-нибудь научиться.
Но сегодня был важный день: Исмаилу предстояло отвезти в больницу отца, чтобы его осмотрел профессор. Асим-бей долго отказывался идти к доктору, утверждая, что скоро поправится благодаря травяным смесям, которые готовит его жена. Однако накануне вечером Исмаил проявил настойчивость, и отец согласился.
– Я уверен, у тебя ничего серьезного! Но давайте лучше услышим это от профессоров, а после мама будет заваривать тебе столько липы и алтея, сколько ты пожелаешь.
– У тебя там столько дел, не хочу быть обузой!
– Ты уже для меня обуза, потому что я весь день напролет думаю только о тебе, не могу спокойно работать!
Наверное, последние слова Исмаила и пятнышки крови, оставшиеся на носовом платке после очередного приступа кашля, убедили Асим-бея. Отец внимательно посмотрел на сына, и в его взгляде читались нежность и уважение: скоро сын станет уважаемым врачом.
– Ну, раз так, тогда поедем, сынок, давай поедем в эту твою больницу, чтобы ты успокоился.
Сердце Исмаила сжалось от отцовских слов, в горле застрял комок.
Наутро он вышел из комнаты, чтобы умыться, и увидел отца, который уже ждал его в гостиной. Асим-бей в белой рубашке, темном галстуке и своем единственном костюме был готов к выходу. В ожидании сына он курил первую за день сигарету. Рукой он схватился за горло, пытаясь сдержать кашель. Рядом на тахте лежали теплое пальто и видавшая виды фетровая шляпа.
– Ты бы взял с собой какие-нибудь вещи, отец! – сказал Исмаил. – Скорее всего, тебя оставят в больнице на ночь, чтобы понаблюдать.
– Хорошо, сынок, возьму!
Те же смирение и робость, что были свойственны отцу всегда. Сердце Исмаила сжалось сильнее.
